— Ты так считаешь? — спрашивает ее мужчина.

— Вы очень проницательны, уважаемая госпожа, — Нанао с серьезным выражением лица кивает ей.

Мужчина сует руку с пистолетом в карман куртки, продолжая целиться в Нанао сквозь ткань.

— Если мне что-то покажется подозрительным, я тебя пристрелю.

В этот момент к ним подходит Судзуки.

— О, как здесь стало оживленно, — говорит он. — Что-то произошло?

Женщина улыбается ему, и вокруг глаз у нее собираются морщинки.

— Мы сели на предыдущей станции и просто подумали, что нам будет так одиноко — двое стариков в пустом поезде, а эти молодые люди оказались так добры, что позволили нам присесть рядом… — Она на ходу сочиняет эту историю и выдает ее без единой запинки.

— Ах вот как, — Судзуки приветливо кивает. — Это чудесно.

— Он сказал, что ты школьный учитель. Это так? — глухо спрашивает мужчина, не спуская с Судзуки острого немигающего взгляда.

— Я преподаю на курсах подготовки к вступительным экзаменам. Полагаю, вы можете называть меня школьным учителем.

— Хорошо, этого достаточно. Присаживайся. Рядом с бабулей, — он указывает на место у прохода, напротив Нанао и Принца, и Судзуки послушно на него садится. Как только он устраивается, мужчина продолжает: — Этот ребенок задал один трудный вопрос. — Судя по всему, он уже снял с Судзуки какие бы то ни было подозрения, хотя, возможно, просто выжидает нужный момент, чтобы начать стрелять.

— И что же это за вопрос? — Глаза Судзуки немного расширяются.

— Он хочет знать, почему нельзя убивать людей. Ты ведь учитель; может быть, ты попробуешь ему на это ответить?

Судзуки выглядит немного растерянным таким внезапным требованием. Затем он смотрит на Принца.

— Вот, значит, как… ты хочешь это узнать? — Хмурится — то ли обеспокоенно, то ли печально.

Принц едва удерживается, чтобы не закатить глаза. Практически у всех, кому он задает этот вопрос, лицо приобретает одно и то же знакомое ему выражение. Некоторые еще краснеют от негодования.

— Мне просто любопытно, — говорит он.

Судзуки делает несколько глубоких вдохов и выдохов, как будто успокаиваясь. Но он совсем не выглядит взволнованным, только глубоко несчастным.

— Я не вполне уверен, как нужно отвечать на этот вопрос.

— На него трудно ответить, правда?

— Нет, скорее я не уверен, почему именно ты спрашиваешь. Более того, странно, что в своем сознании и своей совести ты не находишь на него ответа. — Лицо Судзуки приобретает все более и более учительское выражение, которое Принц находит неприятным. — Во-первых, — говорит он, — я скажу тебе мое личное мнение.

«Интересно, существует ли такая вещь, как не личное мнение?» — с усмешкой думает Принц.

— Если б ты собирался убить кого-нибудь, я попытался бы удержать тебя от этого поступка. И напротив, если б кто-нибудь пытался убить тебя, я также захотел бы его остановить.

— Почему?

— Потому что когда кого-то убивают или даже когда кто-то нападает на другого человека, не убивая его, — это разбивает сердце, — говорит Судзуки. — Это грустная вещь, лишающая надежды, непоправимая. Я бы хотел, чтобы она никогда не происходила.

Принцу совершенно неинтересно слушать подобные рассуждения.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, и совершенно с этим согласен, — лжет он. — Но меня интересуют не этические объяснения вроде этого. Если кто-то чувствует иначе, разве не становится тогда убийство нормальным? Есть такие вещи, как война и смертная казнь, но никто из взрослых не считает их неестественными, и в обществе это не порицается.

— Да, это так, — Судзуки кивает, как будто ожидал, что Принц это скажет. — Как я и сказал, это было всего лишь мое личное мнение по данному вопросу. Но это самое главное. Я считаю, что люди никогда не должны убивать других людей, ни при каких обстоятельствах. Смерть — это самая грустная вещь на свете. Но это не тот ответ, который ты хочешь услышать. Поэтому, — неожиданно продолжает он все тем же доброжелательным тоном, — есть кое-что, о чем я хочу спросить тебя.

— О чем?

— Что бы ты сделал, если бы я прямо сейчас и здесь на тебя помочился?

Принц, не ожидавший настолько детского вопроса, в удивлении открывает рот.

— Что?

— Что бы ты сделал, если бы я заставил тебя снять с себя всю одежду?

— Вам что, нравятся подобные вещи?

— Нет. Просто подумай об этом. Недопустимо справлять малую нужду прямо в вагоне поезда. Недопустимо заставлять кого-то раздеваться. Нельзя лгать и распространять ложные слухи. Нельзя курить. Нельзя сесть на синкансэн, не купив билет. И ты должен заплатить деньги, чтобы попить сока.

— О чем вы говорите?

— Например, прямо сейчас я хочу тебя избить. Мне можно это сделать?

— Вы серьезно?

— Что, если да? Что ты будешь делать?

— Но я не хочу.

— Почему?

Принц размышляет над ответом. «Должен ли я сказать ему, что просто потому, что я не хочу, чтобы он это делал, — или что он может сделать это, если ему так хочется?»

— Жизнь полна правил и запретов. — Судзуки пожимает плечами. — Есть правила относительно всего. Если б ты был сам по себе, то не возникало бы никаких вопросов, что тебе можно, а чего нельзя; но как только появляется кто-то другой, тотчас возникают самые разнообразные правила. В любой момент нашего существования мы окружены бесконечными правилами, у которых как будто нет никаких ясных оснований. Иногда нам кажется, что нам едва ли позволено хоть что-нибудь. Поэтому мне странно, что из всех многочисленных правил и запретов, о которых можно спросить, больше всего тебя интересует, почему же нельзя убивать людей. Конечно, я слышал этот вопрос и от других детей тоже. Ты мог бы спросить, почему нельзя бить людей, почему ты не можешь без спроса прийти в чужой дом и лечь там спать или почему тебе не позволено разводить костер в школе. Почему нехорошо оскорблять других людей. И так далее. Так много правил, в которых гораздо меньше смысла, чем в запрете на убийство… Так что каждый раз, когда я слышу от кого-то твоего возраста вопрос о том, почему же нельзя убивать людей, у меня возникает ощущение, что он просто пытается довести все до крайности — просто для того, чтобы заставить взрослых испытать дискомфорт. Прости меня, пожалуйста, но это именно так и выглядит.

— Но я правда хочу знать почему.

— Как я уже сказал, жизнь полна правил — бесконечных правил. Однако есть множество правил, даже нарушив которые ты все еще можешь все исправить. Скажем, если я украду твой кошелек, то могу просто его тебе вернуть, или если я что-то пролью на твою одежду, даже если она будет непоправимо испорчена, я все же смогу купить тебе новую. Возможно, это немного испортит нашу дружбу и сделает наши отношения натянутыми, но все же можно будет сделать вид, что все более или менее по-прежнему. Но когда кто-то умирает, это невозможно исправить. Нельзя вернуть умершего обратно в мир живых.

Принц фыркает, уже готовый спросить, потому ли это, что каждая человеческая жизнь замечательна и прекрасна, но прежде, чем он успевает открыть рот, Судзуки продолжает.

— И я не хочу сказать, что в каждой человеческой жизни есть что-то особенно замечательное и прекрасное, — говорит он серьезно. — Но подумай об этом с другой точки зрения. Что, если б ты сжег единственную существующую копию манги? Как только она исчезла, ты никогда не сможешь ее вернуть, ведь второй такой нет на свете. Конечно же, я не считаю, что человеческая жизнь и манга обладают одинаковой ценностью, но в качестве объективного сравнения можно допустить, что в этом смысле они одинаковы. Поэтому, когда ты спрашиваешь меня, почему нельзя убивать людей, ты можешь также спросить меня, почему нельзя сжигать последнюю существующую копию редчайшей манги.

— Учитель, какой ты оказался неожиданно разговорчивый! — смеется пожилой мужчина.

Но едва ли можно сказать, что Судзуки взволнован или экзальтирован, — напротив, чем больше он говорит, тем тише и спокойнее становится, тем более размеренно звучит его вежливая речь. Принца охватывает странное подозрение, что его собеседник, возможно, не совсем человек.