Едва успел лечь, как на край кровати бесшумно запрыгнул Люмин. Он покрутился на месте, устроился комочком у моего бока, упёршись тёплым лбом мне в руку, и почти сразу засопел. Его присутствие было лучшим лекарством от усталости и мрачных мыслей. Я погладил его по шелковистой шерстке, закрыл глаза и провалился в сон.

Проснулся от внутреннего толчка ещё до рассвета. Не умываясь, лишь накинув рубаху, вышел в главный зал. Первым делом бросил взгляд на ящик и увидел, что миски с бульоном и водой остались нетронутыми. Крох сидел, прижавшись спиной к доскам, и смотрел на меня. Его ненавидящий и голодный взгляд за ночь не изменился, но теперь в его позе читалась не только агрессия, но и крайняя степень истощения. Его бока впали ещё сильнее, шерсть, казалось, потеряла последний блеск.

«Это плохо. Очень плохо», — пронеслось у меня в голове. Без воды он протянет день-два, без еды чуть дольше. Нужно действовать, но как? Силовое кормление в его состоянии вызовет только стресс и может убить. Требовалось сломать барьер недоверия.

Я забрал все миски, помыл их, налил свежей прохладной воды и поставил обратно. Затем подошёл к клетке Грайма и аккуратно перенёс его на стол. Осмотр принёс облегчение: броненосец дышал ровно и глубоко, температура была почти нормальной. При прикосновении к животу он даже слегка вздрогнул и приоткрыл один глаз. Он приходил в себя! Лекарство работало, осложнений не было. Это огромная победа.

Вдруг снаружи раздался резкий, нетерпеливый стук. Замер, прислушиваясь. За дверью кто-то ворчал.

— Эй, Моррис! Ты там? Открывай!

Голос был хриплым, грубым и очень знакомым. Я тихонько подошёл к двери, но не стал сразу открывать. Вчерашние «гости» заставили вести себя осторожнее.

— Кто там? — спросил я.

— Кто, кто… Борк! — прогремел трактирщик. — Открывай давай, а то вышибу дверь к чертям!

Я отодвинул засов и открыл дверь. Борк буквально ввалился внутрь, отодвинув меня плечом. Его лицо было серым от недосыпа и напряжения, но в глазах горел лихорадочный огонь надежды.

— Где он? — коротко бросил мужчина, оглядываясь.

Его взгляд скользнул по пустой клетке в углу, затем метнулся к столу и застыл, будто его ударили между лопаток. Он сделал шаг, потом ещё один. Медленно, как во сне, подошёл к столу и навис над своим питомцем. Его могучая, тучная фигура вдруг сгорбилась. Борк протянул руку с дрожащими пальцами, и осторожно, едва касаясь, провёл по спине Грайма.

— Как он? — голос трактирщика сорвался на хрипотцу.

— Идёт на поправку. Инфекция отступила, и он понемногу начал приходить в себя. Думаю, сегодня сможет окончательно очнуться.

— Сегодня? — Борк резко обернулся. — Правда?

— Судя по всему, да, но расслабляться рано. До полного выздоровления еще далеко.

Борк кивнул, словно мальчишка, получивший строгий наказ. Затем, не глядя, сунул мне в руки холщовую сумку, которую принёс с собой.

— На, разбери пока еду, сумку только верни.

Я заглянул внутрь: опять окорок, сыр, хлеб, яйца, свёрток со свежей зеленью.

— Спасибо, — сказал искренне.

— Иди, разбирай, а я… — он махнул рукой, уже повернувшись обратно к Грайму. — Тут побуду.

Я отнёс сумку на кухню, быстро разложил продукты, и вернул Борку пустую сумку. Он стоял у стола, не отрывая взгляда от броненосца, и что-то беззвучно шептал своему питомцу, гладя огромной ладонью по голове.

Трактирщик заметил моё возвращение, кивнул на сумку, потом его взгляд упал на ящик у очага.

— А это что за страшила? — спросил он, хмурясь.

— Новый зверь, — коротко ответил я. — С рынка.

Борк фыркнул.

— Видали мы этих «зверей». Бракованный, поди? И злой, как чёрт — по глазам видно, — он бросил взгляд на Грайма. Его лицо стало серьёзным. — Слушай, Моррис, это, конечно, твоё дело, кого лечить, но к Грайму этого урода не подпускай. Понял?

Он повернулся ко мне — в его взгляде читалась не просьба, а жёсткое требование.

— Не дай бог ещё поранит его или заразу какую передаст. Грайм сейчас слаб, как младенец, ну ты и так это знаешь, так что держи своего «нового зверя» подальше.

Его тон не оставлял сомнений в серьёзности намерений. Это не грубость, а забота хозяина, доведенного до точки кипения от страха последних дней.

— Понял, — спокойно ответил я, кивая. — Он никуда не денется из этого ящика, пока не окрепнет, а к Грайму я его не подпущу. Сам прекрасно понимаю риски.

Борк пристально посмотрел на меня, затем тяжело кивнул.

— То-то же. Да и сам будь осторожен. Смотри, чтобы эта тварь не загрызла тебя ночью.

— Постараюсь, — сухо сказал я.

Оставив Борка наедине с Граймом, вышел во двор, чтобы умыться и привести себя в порядок. Ледяная колодезная вода смыла остатки сна и тяжёлых мыслей. Я снял с верёвки уже высохшие чистые тряпки, аккуратно сложил их и занёс внутрь.

Когда вернулся, Борк всё так же стоял у стола. Он обернулся и, глядя на меня в упор, произнёс:

— Молодец, парень. Я… безмерно благодарен тебе.

В этих простых словах было больше искренности и тепла, чем в любых длинных благодарностях.

— Пока не за что, да и Грайм — сильный зверь, — сказал я. — Борется.

— Да… упрямый, как чёрт, — хрипло согласился Борк. — Что ж, мне пора, но я ещё зайду. Смотри за ним.

Я лишь кивнул и проводил мужчину. После его ухода в лавке воцарилась привычная, рабочая тишина. Покормил Люмина и Грайма, что на этот раз глотал уже охотнее. Закончив, перенёс броненосца в клетку, и настало время главного вызова дня.

Пододвинул табурет поближе к ящику с Крохом и сел. Мы смотрели друг на друга. Я — на измождённого, ненавидящего все вокруг зверя, он — на человека, в лице которого видел всех тех, кто причинил ему боль.

«Что ты знаешь о зверях, ветеринар?» — спросил я себя. — «Ты знаешь, что они чувствуют боль, что они боятся, что у них есть инстинкты и эмоции. Ты знаешь, что страх и агрессия — две стороны одной медали, и что доверие строится не на силе, а на предсказуемости и отсутствии угрозы».

Первое, что нужно сделать — перестать быть угрозой. Я сидел неподвижно, стараясь дышать ровно и спокойно. Не смотрел ему прямо в глаза — прямой взгляд хищники воспринимают как вызов. Я смотрел куда-то в сторону, на его лапу, на стенку ящика, позволяя ему самому изучить меня.

Прошло минут десять. Он не шевелился. Я медленно поднялся, взял на кухне кусок сыра, отломил от него два маленьких кусочка, вернулся на табурет, положил один кусочек в ящик, а второй себе на ладонь и протянул руку в сторону зверя, но не к прутьям, а просто чтобы он видел.

— Видишь? Это еда, — тихо сказал я. — Вкусная.

Крох даже не пошевелил носом, его глаза лишь ещё сильнее сузились. Я положил кусочек сыра себе в рот, медленно прожевал, сделал глотательное движение.

— Вот так. Ничего страшного.

Никакой реакции, только ненависть.

Хорошо. Значит, пищевая мотивация сейчас не работает. Его страх перед отравлением или просто перед любым предметом из моих рук сильнее голода, нужно искать другой подход. Болевой порог? Его лапа сломана, неправильно срослась и должна постоянно болеть, но предлагать помощь или трогать его означало спровоцировать мгновенную атаку.

Что оставалось? Присутствие. Просто присутствие. Я встал, отошёл и занялся своими делами — подмел пол, вычистил стол, протёр пыль с полок, проверил запасы лекарств. Всё это время находился в поле его зрения, двигался медленно, предсказуемо, не делая резких движений. Напевал себе под нос бессмысленную мелодию — тихий, монотонный звук, который должен был стать фоном, чем-то привычным и не угрожающим.

Раз в полчаса подходил к его ящику и менял воду на свежую — без комментариев, без попыток заглянуть внутрь. В третий раз, когда я это делал, заметил, что его взгляд скользнул не на меня, а на струйку воды, которую случайно пролил. Всего на долю секунды, но это уже что-то.

К вечеру подошёл к клетке, чтобы проверить Грайма, и услышал звук — очень тихий. Не рык, а короткий, прерывистый звук, похожий на на причмокивание сухими, потрескавшимися губами.