Из‑под обольстителя донёсся обиженный писк, мол, клевета.

Я закрыл за тренером дверь, задвинул засов и вернулся во двор.

Крох сидел у манекенов, рассматривая ближайшую шкуру. Люмин валялся в тени обольстителя, демонстративно отвернувшись от натянутых верёвок, но всё‑таки иногда косил одним глазом в их сторону, наверняка придумывая тактику, как в следующий раз пройти препятствие с первой попытки.

Я присел на порог кухни и посмотрел на два сочника, у которых пробивались крошечные побеги, а затем перевёл взгляд на бронзовые колокольчики.

Внезапно в дверь вновь постучали.

Через нить от Кроха снова прилетел спокойный образ: невысокий силуэт с чем‑то квадратным в руках. Опасности нет.

Я поднялся, прошёл к двери и, отодвинув засов, распахнул створку.

На пороге стоял кряжистый старик с обветренными щеками и седыми бакенбардами, торчащими в разные стороны. Поверх рубахи на нём был кожаный фартук, на нагрудном кармане которого красовалась застывшая капля смола.

Старик держал в руках деревянную клетку, внутри которой нахохлился комок медно‑рыжих перьев, обиженно таращась на хозяина.

– Целитель, – выдохнул старик, едва переведя дыхание. – Он у меня… онемел!

– Кто?

– Дак вот же! – он легонько потряс клеткой. – Пыхтярь мой. С самого утра молчит! Я к нему и так, и эдак: и крошек насыпал, и водички свежей налил, а он даже клюв не открыл!

Птица укоризненно посмотрела на хозяина.

– Проходите, – сказал я, отступая в сторону.

Старик бочком просочился внутрь, прижимая ношу к груди.

– Я ему, значит, утром говорю, – продолжил он, – Пыхтярь, чего молчишь? Спой деду что‑нибудь бодрое, а он ни в какую. Я ему: обиделся, что ли? Всё равно ни звука!

Я провёл его в главный зал.

– Кладите на стол.

Старик аккуратно опустил клетку. Птица качнулась на жёрдочке и вновь обиженно нахохлилась, став похожей на медный мячик с клювом.

Крох неторопливо подошёл, обнюхал клетку, скользнул по пернатому пациенту и без лишних слов потопал во двор.

Люмин выглянул из‑за проёма, принюхался и подкрался к табурету.

Я открыл дверцу клетки.

– Доставайте его, только крыльям волю не давайте.

Кивнув, старик сунул внутрь обе ладони, бережно обхватил птицу, прижал крылья к бокам и вытащил наружу. Пыхтярь не сопротивлялся, исподлобья глядя на хозяина.

– Ну не дуйся, – пробормотал старик. – Потерпи немного.

Я наклонился и аккуратно отвёл в сторону встопорщенное пёрышко на горле птицы. Кожа под пухом оказалась чистой, без раздражений или расчёсов. Бока вздымались часто, но ровно, без хрипов и свиста. Хорошо, значит, дыхательные пути не заблокированы.

Переместив пальцы повыше, заметил между половинками клюва застрявший намертво комок, такого же цвета, как засохшая капля на фартуке у деда. Кожа вокруг слегка покраснела.

Стоило закончить осмотр, как Система вывела перед глазами сообщение.

[Существо: Медногорлый свистун]

[Класс: E]

[Ранг: 2]

[Состояние: Удовлетворительное. Обтурация ротовой щели инородным телом (затвердевшая смола). Лёгкое раздражение кожи по краям клюва. Дыхание и кровоток в норме]

[Рекомендованные действия: Размягчить инородное тело, извлечь, обработать кожу раствором железнолиста]

Я выпрямился и посмотрел на старика.

– Скажите, – спокойно произнёс я. – Вы сегодня утром смолу плавили?

– Плавил, – он кивнул. – С утра пораньше. Заказ горит, сапоги к вечеру отдать надо.

– А Пыхтярь рядом крутился?

– Да он всегда рядом! На верстаке обычно сидит и смотрит, как я работаю. – старик заморгал. – А что?

– Видимо, решил внести свой непосильный вклад.

Я указал на клюв птицы. Старик прищурился, поднёс свистуна ближе к свету и охнул так, что Люмин дёрнул ухом.

– Ох ты ж, дурила пернатая! – он выдохнул. – Пыхтярь, ну а чего ж ты молчал? Я ж думал, ты обиделся!

Свистун глянул на него с выражением «а как, по‑твоему, я должен был тебе об этом сообщить?».

– Сейчас уберём, – сказал я. – Держите его покрепче, не давайте махать крыльями. И главное – не дёргайтесь, что бы я ни делал.

– Понял, понял.

Я ушёл на кухню. После завтрака в очаге ещё теплились угли. Плеснув в чистый котелок немного масла из кувшинчика, подвесил его над углями и подождал, пока оно согреется, но не станет горячим. После снял с полки маленькую глиняную тарелку и перелил в неё содержимое котелка. Затем капнул для проверки температуры на запястье – в самый раз.

Вернувшись, поставил тарелку рядом с клеткой и взял с полки тонкий крючок с закруглённым концом.

Старик с ужасом посмотрел на инструмент.

– Не бойтесь, – успокоил я его. – Вреда птице не причиню. Главное – держите крепче.

Я обработал крючок раствором железнолиста, обмакнул кончик в теплое масло и наклонился к Пыхтярю.

– Так, маленький, – тихо заговорил я. – Может быть немного неприятно, но больно не будет, обещаю.

Свистун моргнул. Не уверен, что он что‑то понял, но дыхание у него слегка замедлилось.

Я осторожно, чтобы не повредить нежные уголки рта, приподнял надклювье и капнул масло на застывший комок.

– Тише, тише. Сейчас будет немножко скользко, потерпи.

Птица дёрнулась, но старик держал крепко. Я капнул ещё. Масло потекло по смоле, и та заблестела. Бока бедняги вздымались ровно. Хорошо, что ноздри чистые – если бы они тоже оказались закупорены, дело было бы куда серьёзнее.

– Молодец, – пробормотал я, не отрывая глаз от клюва. – Потерпи еще чуть‑чуть.

Я подвёл крючок под нижний край комка и аккуратно потянул на себя. Размягчённая смола поддалась с тихим чмоканьем и отлепилась от надклювья. Я осторожно вытащил комок наружу. На крючке остался поблёскивающий шарик.

Пыхтярь замер, затем закрыл клюв, открыл его и повторил так несколько раз.

Я смочил уголок тряпицы раствором железнолиста и осторожно обработал клюв и воспалённые уголки рта.

– Вот и всё, маленький, молодец, – сказал я, отступая. – Можете вернуть его в клетку.

Старик бережно поднёс ладони к открытой дверце и выпустил птицу.

Свистун несколько секунд неподвижно сидел на жердочке, после чего раздулся, как маленький шарик, набрал полную грудь воздуха и выдал такую звонкую трель, что склянка на верхней полке задребезжала.

Это была не песня, а длинный, обстоятельный рассказ о том, как Пыхтярь провёл утро, что он думает о вязком веществе на верстаке и почему теперь рассчитывает на немедленную компенсацию морального ущерба.

Уши зайцелопа упали на пол, янтарные глаза широко распахнулись, и он на полусогнутых лапах, бочком, отступил за ножку стола. Затем прижался к ней и зажмурился.

Я же машинально прижал палец к уху.

А старик расплылся в улыбке во всё лицо. Бакенбарды ещё сильнее встопорщились, морщинки у глаз собрались лучиками, и стало понятно, что в этот момент человек абсолютно счастлив.

– Слышите⁈ – заорал он, перекрикивая трель. – Слышите, целитель, как поёт⁈ Молодец, родной мой! Голосина‑то какая, а⁈

– Слышу, – отозвался я.

Свистун перевёл дух, набрал ещё воздуха и пошёл по второму кругу, на полтона выше.

– И вот ещё что, – произнёс я. – Когда будете плавить смолу, убирайте птицу.

– Понял, целитель, всё понял, – старик закивал. – Буду убирать! Сколько с меня?

– Семь медных.

Он выудил из кошеля монеты и аккуратно выложил их на стол.

– Спасибо тебе, сынок. – старик закрыл дверцу и подхватил клетку. – Я в долгу не останусь, у меня сапоги – лучшие на трёх улицах! Надо будет, приходи.

– Договорились.

Он шагнул к двери главного зала, но, остановившись на пороге, обернулся и прищурился.

– А ведь правда красиво поёт, да?

Пыхтярь в клетке тут же выдал особо высокую ноту. Люмин под столом тихонько простонал.

– Очень красиво, – честно сказал я. – Вы только дома его послушайте, ладно?

– Дома, дома, – заулыбался старик и потопал к выходу.

Я проводил его до порога, отодвинул засов и придержал дверь. Звонкая трель удалялась по улице вместе с сапожником, медленно растворяясь в уличном шуме. Какой‑то мужчина ругался на застрявшую телегу, где‑то стучали по железу, и рычал зверь.