Я выдохнул и сосредоточился на дороге. Крох на каждом перекрёстке притормаживал и оглядывался на меня, Люмин же бежал впереди, периодически отправляя мне через нить одну и ту же картинку: я лежу дома в кровати под одеялом.

До лавки добрались без приключений. Распахнув дверь, я сбросил ранец у порога, направился во двор и увидел в теньке на табурете дремлющего Ларка. У его ног растянулся Брумиш, демонстрируя безмятежное счастье. Присмотревшись, заметил, что пугающий багровый отлив на лице дяди сменился румянцем.

Ларк приоткрыл один глаз и скользнул по мне сонным взглядом.

– Где это тебя так помяло?

– В Башню ходил, – отозвался я, прислоняясь спиной к колодцу.

– Удачно хоть? – дядя зевнул и потёр подбородок.

– Ага.

– Что‑то по тебе не скажешь, – он сощурился. – Лицо как у мужика, которого жена кочергой по голове огрела.

– Знакомая ситуация? – хмыкнул я.

– Не дождёшься.

Я усмехнулся.

– Дядь, нужна твоя помощь.

– М?

– Скоро должен прийти Элиан, – я сложил руки на груди, чтобы он не увидел, что у меня подрагивали пальцы. – Покажи ему, где погреб. Там, в нишах, лежат ингредиенты для приготовления кормов, дальше он сам сообразит, что делать.

– Без проблем, – ответил Ларк.

– Как закончит, заплати ему тридцать медных, – я передал ему марки. – И пусть достанет партию для Миры: тридцать обычных и десять улучшенных, помеченных мелом. Вечером заглянет посыльный, заберёт.

– Хорошо, – он кивнул.

– И последнее – Гарвин может сегодня доставить лавку и доску. Заплати ему пять серебряных.

– Все сделаю, – он махнул рукой. – Иди ложись, племяш, а то рухнешь прямо тут, а я тебя до кровати не дотащу.

– Спасибо, дядь, – тихо произнёс я.

– Шуруй уже, – он вновь зевнул и закрыл глаза.

Я доплёлся до комнаты, поставил сапоги у кровати, расстегнул ворот рубахи и, не раздеваясь, рухнул на постель.

Вслед за мной в комнату протиснулся Крох и улёгся у ног. Через секунду Люмин запрыгнул на кровать и устроился у моего плеча, ткнувшись холодным носом в подбородок.

– Замёрзшая ты морда, – пробормотал я и накрыл его краем одеяла.

Стоило закрыть глаза, как в засыпающем сознании яркой вспышкой пронеслись багровые глаза, цепи и рёв. Образ Вельгара на миг заставил сердце забиться чаще, но усталость взяла своё, и я окончательно провалился в глубокий беспамятный сон.

Проснулся от громкого сопения и, повернув голову, увидел спящую мордочку Люмина, прижавшегося носом к моему уху. В ногах дрых Крох, время от времени дёргая лапой.

Я сладко потянулся и вновь взглянул на зайцелопа, который тут же распахнул огромные глаза.

– Доброе утро, ушастый.

Люмин сел, отряхнулся, лизнул меня в щёку и спрыгнул на пол. Крох приоткрыл глаза, окинул меня внимательным взглядом и последовал за зайцелопом.

Свесив ноги с кровати, я не почувствовал ни ломоты в теле, ни слабости. Мне даже на миг показалось, будто всё случившееся вчера просто приснилось. Однако стоило заглянуть внутрь себя, как все сомнения отпали: по расширенным каналам медленно плескалась мощная река маны.

Я поднялся, направился во двор, но остановился в коридоре, зацепившись взглядом за обновки. Вместо двух старых кресел у стены располагалась низкая лавка из светлого, чуть отливающего медовым оттенком дерева, обтянутая плотным полотном.

Я провёл ладонью по древесине. Мастер Гарвин поработал на совесть – ни единой зазубрины, аккуратно скругленные углы.

На стене напротив висела доска в аккуратной рамке с тонкой полкой, на которой уже лежали мел и сложенная вдвое тряпочка – видимо, дядя постарался.

Выйдя во двор, заметил у загона аккуратную стопку деревяшек от старых кресел.

– Ларк времени даром не терял, – пробормотал я и направился в кладовую. – И как только сил хватило?

Спустившись в погреб, ощутил прохладный воздух и быстро осмотрел ниши. Так, Элиан вчера успешно приготовил пятьдесят порций корма, а ещё… у нас закончилась еда. Шарика с обольстителем тоже не осталось – видимо, последнюю порцию забрал парнишка. Ничего, добавлю ингредиент.

Захватив три обогащённых шарика, срезал лист обольстителя, взвесил, мелко нашинковал на доске, подмешал в корм и размял пальцами, пока золотистые крапинки не разошлись равномерно.

Закончив, разложил порции по мискам и направился в загон.

– Кушать подано, – произнёс я, глядя на спящего бронебруса.

Брумиш, учуяв еду, открыл глаза, поднялся на лапы и лениво потопал к миске. Я погладил его по голове, после чего шагнул на свежий воздух и скомандовал:

– Ушастые, завтрак!

Люмин пулей выбежал из кухни, присел у моей ноги и состроил максимально несчастную мордочку, мол, ещё минута, и пришлось бы есть лапу. Стоило миске опуститься перед ним, как зайцелоп тут же принялся хрумкать. Крох покосился на мелкого, и степенно потянулся к шарику.

– Приятного аппетита, мохнатые, – произнёс я и побрёл в дом.

На кухонном столе лежали четыре серебряные марки, оставшиеся от продажи корма. Я сунул монеты в карман, вымыл миски и, накинув ранец, позвал Люмина и Кроха, чтобы вместе отправиться к Борку.

Район Отверженных нехотя просыпался. Со скрипом распахивались ставни, у соседнего дома кудахтала курица, а вдалеке слышалось «хлюп‑хлюп» – водонос тащил полное ведро, расплескивая капли по пути от колодца к чьим‑то дверям.

На перекрёстке бурый толстошкур, впряжённый в повозку с дровами, врос в мостовую, загородив нам дорогу. Щуплый паренёк отчаянно повис на упряжи, пытаясь сдвинуть упрямое животное в сторону.

– Ну Шмыга, ну, родной, – пыхтел он. – Поворачивай налево, кому говорю!

Зверь медленно, с достоинством столетнего магистрата, повернул голову к парню. В маленьких чёрных глазах читалась упрямство.

Я остановился.

– Что, не слушается? – спросил я, поправляя ранец.

Возчик обернулся и, заметив меня, отнял одну руку от упряжи.

– Целитель, не поверишь, – он махнул свободной рукой. – Вчера поворачивали направо и я ему в качестве угощения хлебный мякиш скормил. Так с тех пор он считает, что в этом мире существует только одно направление. Правое!

Шмыга фыркнул, обдав парня тёплым воздухом, и демонстративно шагнул направо.

– Куда⁈ – взвыл возчик и снова повис на упряжи, но зверь даже не заметил усилий парня.

Люмин у моей ноги дёрнул ухом и, взглянув на меня восхищенными глазами, прислал через нить образ: зайцелоп, восседающий на горе мякишей, а у её подножия почтительно склонил голову толстошкур.

Крох оценивающе посмотрел на Шмыгу, затем перевел взгляд на меня, мол, в его роте такой солдат не продержался бы и до обеда.

Парень тем временем глубоко вздохнул, сунул руку за пазуху, выудил жалкий, явно припасённый «на крайний случай», кусочек хлеба и протянул его Шмыге.

– Налево, – сказал возчик. – Налево, скотина упрямая.

Шмыга обнюхал мякиш, аккуратно взял его, прожевал и, подумав несколько секунд, сделал шаг.

Направо.

Парень открыл рот.

Я покачал головой и поспешил дальше.

За спиной донеслось приглушённое: «Шмыга, я же тебя на мясо сдам…», на что зверь, судя по скрипу повозки, отреагировал ещё одним шагом направо.

«Свистящий кабан» встретил нас непривычной для этих стен тишиной. Зал пустовал, все скамьи были перевёрнуты и закинуты на столы, а на полу виднелись свежие следы от мокрой тряпки.

Подойдя к пустой стойке, постучал по столешнице костяшками пальцев. Из кухни донёсся стук обо что‑то железное и быстрые шаги.

Вытирая ладони о фартук, в зал выскочила Мальвина. Ее рыжая коса растрепалась, а на бледной щеке красовалось пятнышко муки.

– О, целитель! – её лицо мгновенно озарилось. – Доброе утро.

– Доброе, – я улыбнулся в ответ. – Мне бы еды на пару дней.

– Сейчас всё соберу, подожди минутку, – сказала девушка и скрылась на кухне.

Вскоре она вернулась с двумя горшками, обвязанными тряпицами, парой круглых булок и свёртком, в котором, судя по очертаниям, лежал шмат сала.