Он повернулся.

– Я же перепробовал всё, что было в моих силах. Зелья, невероятно редкие ингредиенты из Леса… Один знахарь предложил окурить его дымом сухого золочника, так я потом дня три кашлял, а Велгар даже не заметил. Приходил кочевник, который пел ритуальные песни. А один шарлатан, назвавшийся алхимиком, затребовал десять золотых за «лекарство» – бросил в пасть какую‑то муть и сбежал, не дождавшись результата.

Хольц помолчал.

– Как я и говорил, Велгара нужно увидеть самому, ведь его состояние не описать никакими словами, – продолжил он. – Так что я пойму, если ты больше не придёшь…

Люмин глубоко вздохнул, и я машинально погладил его по уху.

– Я не обещаю, что смогу его вылечить, но… не отступлю, – твёрдо произнёс я. – Однако мне нужно время и… стать сильнее.

Хольц медленно кивнул.

– Я жду уже тридцать два года, – он вздохнул. – Подожду ещё, только… – он замолчал, скосив взгляд в сторону лестницы.

– Не думай, что я исчезну на годы, – буркнул я. – Сделаю всё, что в моих силах, чтобы вылечить Велгара.

– Этого, – он опустил голову, – мне достаточно.

Я кивнул. Какое‑то время в комнате было тихо, только Грим всхрапнул и дёрнул лапой во сне.

– Ладно, – сказал Хольц, и в голосе вновь появилась сухая интонация тренера. – Давай немного сменим тему. Какими ты видишь дальнейшие тренировки своих зверей?

– В каком смысле? – не понял я.

– В прямом. Как часто ты хочешь заниматься?

– Доверюсь твоему опыту. Как поступить лучше всего?

Хольц слегка улыбнулся.

– Каждый день – это много, их телам нужно время на восстановление. Через день будет в самый раз.

– Хорошо, так и поступим.

– Тогда послезавтра жду. И ещё… – тренер чуть помедлил. – Сможешь приносить не три порции корма, а шесть?

– Без проблем, – ответил я.

Хольц подошёл и протянул мне руку. Рукопожатие получилось сухим и крепким. Не разжимая пальцев, старик накрыл наши ладони второй рукой, сжал и лишь после этого отступил.

Тренер проводил нас до прихожей. Грим так и остался лежать – даже ухом не повел, когда мы уходили.

– До встречи, целитель, – сказал он.

– До встречи.

Я кивнул и шагнул за порог, опустив Люмина.

Улица уже наполнилась дневным шумом. Где‑то стучали молотки, у соседнего двора женщина бранила петуха. Пернатый отбрехивался хриплым «ко‑ко‑кудаа», и звучало это настолько нагло, будто он отчитывал хозяйку в ответ. Мимо, поскрипывая колёсами, неспешно проехала телега, гружённая колотыми дровами.

Я прислонился плечом к калитке и несколько раз глубоко вздохнул. Люмин толкнулся в мой сапог, обиженно фыркнул, мол, хватит стоять столбом, пошли уже. Крох замер рядом, преданно глядя вверх с молчаливым вопросом: «Куда теперь, хозяин?».

Хороший, кстати, вопрос.

Пойти домой отдыхать после такой нагрузки – это, конечно, заманчиво, но, если я хочу пробить стену, в которую только что упёрся, мне нужно становиться сильнее. И не когда‑то «потом», а уже сейчас, чтобы не заставлять питомца Хольца страдать ещё дольше.

Я посмотрел в сторону Академического квартала, выдохнул и оттолкнулся от калитки.

– Мохнатые, – буркнул я зверям, – пойдём в Башню.

Крох кивнул мордой, мол, ясно, хозяин, веди. Люмин навострил уши, присел и послал через нить образ: я, падающий от усталости в дорожную пыль.

– Не переживай, ушастый, – успокоил я. – Но пока не время отдыхать.

Зайцелоп вздохнул и поплёлся вперёд.

До Академического квартала мы двигались неспешно. Я нарочно замедлял шаг, чтобы каналы немного восстановились.

У поворота в узкий проулок мы уткнулись в пробку из людей. Человек семь стояли полукругом: кто‑то приподнимался на цыпочки, кто‑то возмущённо разводил руками, а из гущи доносился сдавленный мужской голос:

– Да отлипай ты уже, зараза! Я ж тебя кормлю, поилки чищу, а ты…

Я подошёл ближе и заглянул через плечо коренастого мужика с корзиной репы.

Посреди мостовой, плотно прижавшись задом к гладкому булыжнику, сидел небольшой упитанный серый зверёк с короткими лапами и тоскливой обиженной мордой. Над ним, согнувшись пополам, пыхтел невысокий мужчина в кожаном переднике, пытаясь оторвать питомца от камня.

Зверёк не сопротивлялся, лишь молча смотрел в небо с выражением, будто давал хозяину последний шанс одуматься.

– Это что за чудо? – тихо спросил я у мужика с репой.

– Липун, – буркнул тот, не отрываясь от зрелища. – Раз в неделю выбирает место, прилипает, и… сидит, хоть кол на голове теши.

[Существо: Каменный липун]

[Класс: E]

[Ранг: 1]

[Состояние: упрямое, прекрасное]

– И зачем тебе такой зверь? – раздалось из толпы

– Да его помёт – лучшее удобрение в районе! У меня репа с кулак, видали? – мужчина оживился и гордо вскинул руку с корзиной. – Только за это и терпим.

Хозяин липуна тем временем сменил тактику. Вынув из кармана сухарь, он помахал им у носа зверька.

Липун повёл ноздрями, прищурился и медленно с достоинством повернул морду в другую сторону, мол, сухарём меня не купишь.

– Ты ему пирожок пообещай, – посоветовала из толпы дородная женщина в красном платке.

– Я ему вчера давал!

– А ты не жадничай!

Люмин же подошёл поближе, обнюхал липуна с одной стороны, потом с другой, ткнул носом в упитанный бок и прислал мне образ: я, сидящий точно так же на пороге нашей лавки и упрямо не желающий идти на рынок.

– Это клевета, – тихо возразил я.

Зайцелоп фыркнул и сделал вид, что разглядывает облака.

– Дядь, а ты его маслом смажь, – внезапно посоветовал мальчишка лет шести, протиснувшийся между ногами взрослых. – Маманя так кольцо с пальца сняла.

Толпа одобрительно зашушукалась. Хозяин липуна замер с сухарём в руке, а затем уставился на мальчишку с круглыми глазами.

– Гениально, – выдохнул он. – Подержи‑ка, пострел.

Сухарь перекочевал в детскую ладонь, а мужик рванул в ближайшую лавку. Я не стал ждать развязки и осторожно обогнул живую пробку.

– Пойдём, мохнатые, – позвал я. – Иначе до вечера тут простоим.

Выйдя к небольшой площади с фонтаном, я заметил около десятка прохожих, которые, задрав головы, разглядывали открытое окно второго этажа каменного дома. Там, на широком резном наличнике, важно восседала крупная птица с переливчатым сине‑зелёным оперением и изогнутым клювом.

Я замедлил шаг.

[Существо: Лазурный пересмешник]

[Класс: E]

[Ранг: 2]

[Состояние: возбуждённое, голосовые связки в тонусе]

– Ах ты ж зараза пернатая… – донеслось снизу.

Под окном топталась невысокая полная женщина в зелёном сарафане и чепце, сдвинувшемся набок. Она тянула вверх руку с куском хлеба и шипела сквозь зубы, будто пытаясь перекричать саму себя.

– Кеша, миленький, ну Кеша, ну иди сюда, я тебе семечек дам, орехов, ну чего тебе ещё?..

Птица покосилась на хлеб, затем на хозяйку, переступила с лапы на лапу и вздохнула.

– А Лилиса‑то наша, – раздалось с наличника голосом самой женщины, только чуть тоньше и с противной склочной ноткой, – Дура жирная, опять пирог пересолила! Я ей талдычу, а она ни бэ ни мэ!

Толпа охнула, кто‑то прыснул от смеха, а хозяйка мгновенно побелела.

– Кеша!!! – взвилась она. – Я тебе сейчас!..

– Дура жирная, – старательно повторил пересмешник, явно довольный новым выражением. – Дура жирная, дура жирная.

– Перестань, паразит!

– А муж‑то у неё, – продолжил Кеша, – пьёт, как сапожник!

В этот момент из переулка показалась крупная женщина в синей шали с корзинкой в руке. Она шла быстрым шагом, видимо, на голос подруги, и, увидев её, широко улыбнулась.

– А Лилиса‑то наша – дура жирная! – вновь донеслось с наличника.

Корзинка в руке женщины замерла, а улыбка поползла вниз.

– Глаша, – медленно произнесла она. – Это что сейчас было?

Хозяйка птицы обернулась с таким лицом, будто услышала голос не подруги, а судьи имперского трибунала.

– Лилисочка! – Глаша прижала ладони к груди. – Это не я! Это всё Кеша! Он… он чего только не говорит, голубушка, ты ж его знаешь, дурной совсем…