Дядя до сих пор сидел на табурете на улице, только теперь его нос напоминал спелый помидор, лоб лоснился, а на скулах играл розовый румянец.

– Доброго вечера, – спокойно сказал я. – Не хочу читать нотации, но…

– Вот и хорошо, – отозвался Ларк, не открывая глаз. – Молчи дальше.

– А я ведь предупреждал, – вздохнул я, всматриваясь в его обгоревшее лицо.

– Угу, – он слегка поморщился.

– Завтра лицо будет нещадно гореть и ныть.

Дядя приоткрыл один глаз и посмотрел на меня.

– Племяш, – задумчиво произнёс он, – ты сейчас похож на старого вредного деда.

Я вздохнул и присел на корточки рядом с Брумишем. Бронебрус шевельнул ухом, поднял голову и, окинув взглядом красное лицо хозяина, устало фыркнул.

– Видишь, даже он на моей стороне, – подметил я.

– Брумиш всегда на стороне того, кто его кормит, – отрезал Ларк.

– Дядь.

– А?

– Я тебе сейчас влажную тряпицу принесу.

– Тащи, – он махнул рукой. – И прекращай бубнить. Я, на минуточку, долгое время провёл в пещере без солнца. Дай мне погреться, а?

Я хмыкнул, поднялся, сходил за тряпицей и направился к колодцу. Опустив ведро, зачерпнул воду, вытянул его, намочил чистую ткань и отжал её. Затем вернулся к табурету и аккуратно приложил тряпицу к лицу Ларка.

Дядя зашипел, как кот, на которого плеснули водой, но не дёрнулся.

– Холодная, зараза.

Брумиш на секунду взглянул на хозяина, оценил процесс и, видимо, решив, что его мучают за дело, безразлично уткнулся носом в лапы.

Я отнес мешки с одеждой и обувью в коридор, на обратном пути подхватил ранец и направился в лабораторию. Переступив порог, увидел, что на столе ровными рядами лежали сорок шариков корма. Я подошёл поближе, пытаясь понять, что именно мне показалось странным в этой раскладке, как вдруг меня осенило – они были одинаковыми, будто сошли с конвейера!

– Молодец, парень, – пробормотал я.

Затем тридцать пять порций обогатил маной, в две добавил обольститель, после чего отнёс готовый корм в погреб.

Расставив по каменным нишам купленные на рынке ингредиенты и готовые порции, я бережно, чтобы случайно не открыть, вынул из ранца шкатулку.

Однако, прежде чем откинуть крышку, постоял посреди погреба и медленно сделал круг вокруг себя, прикидывая, где расположить ледяной камень. Выбрав, как мне показалось, лучшее место, подошёл к нему и приоткрыл шкатулку.

Из щели тут же повалила лёгкая морозная дымка, медленно оседая на пол. Уже через минуту по лицу пробежал холодок, а спустя две всё подземное хранилище заполнилось прохладой.

– Ну ничего ж себе, – сказал я вслух.

Положив шкатулку в нишу, обмотал ладонь несколькими слоями тряпок, полностью открыл крышку и, схватив камень, быстро опустил его рядом с ларцом.

Ну что, наконец‑то у меня появился собственный холодильник! А еще очень интересная шкатулка, которая может пригодиться в Лесу.

Я спрятал её обратно в ранец и напоследок осмотрел погреб, который стремительно становился холодным.

– Ляпота, – пробормотал я, прихватил бобы с мясом и полез наверх.

Вернувшись в лавку, оставил ранец в коридоре, а шкатулку отнес на склад. Затем разжёг очаг, подогрел в котелке еду, разложил её по двум мискам и поставил на стол.

Ларк, почувствовав аппетитный аромат, перебрался на кухню, поддерживая ладонью тряпицу.

– Снимай уже, – сказал я.

– Не командуй больным человеком, – проворчал он, но влажную ткань всё‑таки убрал.

Мы сели друг напротив друга и принялись за еду.

– Слушай, – буркнул Ларк, не отрывая глаза от миски. – Я понял, в кого ты такой ворчун.

– Ну давай, удиви меня, – хмыкнул я.

– В мать пошёл.

Я остановил ложку на полпути ко рту. Дядя приподнял голову и, увидев мою реакцию, тихонько усмехнулся.

– Она тоже всех воспитывала, – спокойно добавил он. – Меня в особенности.

– Что‑то слабо верится, – скептически ответил я, продолжив есть.

– А ты поверь. Я как‑то весной припёрся в лавку простуженный, в одной рубахе, так она заставила меня раздеться, обтёрла, укутала в три одеяла и неделю из постели не выпускала. А ещё всё время попрекала, что я не мужик, а взрослый болван.

Я лишь улыбнулся, ведь даже не знал эту женщину. Несколько минут мы молча ели. С соседнего двора донёсся стук закрываемых ставен, где‑то неподалёку с грохотом проехала телега. Закат уже медленно сползал по стене.

Когда миски опустели, я заварил чай, купленный на рынке. Разлил ароматный напиток по двум глиняным кружкам и только собрался сесть, как со стороны двери донесся стук.

Чертыхнувшись, подошёл к створке.

– Кто там? – спросил я.

– За кормом, – ответил знакомый голос.

Я отодвинул засов и отворил дверь. На пороге стоял представитель Миры.

– Минуту, – произнес я.

Спустившись в погреб, почувствовал приятный прохладный воздух. Подошел к каменным нишам, переложил в мешок сорок порций корма и вернулся к двери.

Мужчина, как всегда, всё проверил, отсчитал девять серебряных марок, положил их мне в ладонь, кивнул на прощание и ушёл.

Вернувшись на кухню, подбросил в очаг колотые дрова, опустился на табурет и отпил из кружки. Чай оказался хорошим, без кислинки.

– Дядь, – сказал я, сделав очередной глоток.

– Что?

– Утром я уйду на тренировку к Хольцу.

Ларк хмыкнул.

– Иди, иди, – отозвался он, не глядя. – Только зверей не загоняй, и еду из погреба достань, а то я оттуда не выйду.

– Договорились.

Я помолчал, поставил кружку на стол и вспомнил про обновки.

– А, и ещё кое‑что, – добавил я как бы между прочим и на минуту вышел в коридор.

Вернулся с ранцем и опустил его на табурет рядом с Ларком.

– Что там?

– Открывай и смотри, – ответил я, убирая миски со стола.

Дядя с подозрением запустил руку внутрь и поочерёдно вытащил две новые рубахи, штаны, ремень и сапоги. Разложив обновки перед собой, потёр пальцами шов на воротнике.

– Племяш, – произнёс он через несколько секунд.

– Что?

– Ты вообще соображаешь, что делаешь?

– Соображаю. На твои старые лохмотья смотреть страшно, от них одно название осталось. – парировал я. – Самое время пустить их на тряпки.

Ларк взял рубаху и приложил к груди, прикидывая размер в плечах.

– Сколько отдал‑то?

– Не твоё дело.

Он ещё несколько секунд молча разглядывал вещи, после чего аккуратно сложил их, повернув голову к окну и замер, а я заметил, как на его скуле дрогнула мышца.

– Спасибо, племяш, – буркнул он наконец, не глядя на меня.

– На здоровье.

Чай допили в тишине. Закат окончательно угас, и во дворе сгустились сумерки. Брумиш устроился на полу, вытянувшись «бревном», Люмин дремал, прижавшись к моему сапогу, а Крох сопел у порога кухни.

Ещё немного поговорив, мы разошлись по комнатам и погрузились в царство морфея.

Утро встретило бодрящей прохладой. Я накормил зверей обогащённым кормом с обольстителем. Люмин при виде миски подпрыгнул, чуть не перевернув её, и принялся жадно хрумкать. Крох ел степенно, как привык, но я заметил, что его миска опустела куда быстрее обычного. Брумиш приоткрыл глаз, увидел угощение, за пару секунд расправился с ним и довольный улёгся обратно.

Разогрев остатки бобов, быстро позавтракал, а порцию для Ларка положил в тарелку и накрыл крышкой. После чего заглянул к дяде, убедился, что он крепко спит, и тихо прикрыл дверь.

Вымыв посуду, прихватил три порции корма для Хольца, взял морковку и мясо в качестве лакомства, накинул на плечо ранец, позвал зверей и вышел из лавки.

Утренний воздух был влажным и прохладным, в переулках стелился белесый туман. Где‑то стучал молоток, скрипела чья‑то калитка, а чуть дальше слышался ритмичный монотонный звук.

Свернув в переулок, я увидел на углу дома сухонького старика в кожаном фартуке, сидевшего на низком трёхногом табурете. Он мерно крутил педаль, заставляя вращаться каменный круг, а рядом на земле дожидались своей очереди десятки ножей разной длины.