– А что с районными болезнями? – перевёл я тему. – Такие есть в центре?

Вернон оживился. Видно, что профессиональные вопросы ему ближе, чем бюрократические.

– Что‑то подобное есть, но не совсем. Например, у вас, в Отверженных, основная беда – плохое питание. У зверей портятся зубы, начинаются проблемы с пищеварением, а у меня, в центре, наоборот – перекармливание. Богатые хозяева суют зверям всё подряд, и животные жиреют. Я каждый месяц двух‑трёх «толстяков» сажаю на диету.

– Неужели кто‑то перекармливает боевых зверей? – удивился я.

– Знаешь, сколько людей заводят себе их в виде «милых зверушек»? Полно! Многие готовы потратить горы золотых, чтобы приобрести кого‑нибудь уникального, вот только в Лес с ними не ходят, максимум в парке гуляют.

Да уж… Хотя чего я удивляюсь, некоторые богатеи в моей прошлой жизни заводили себе опасных животных вместо «игрушек» – львов, крокодилов, пантер…

Вернон задумался, потирая один из старых шрамов на костяшке.

– Ещё у многих стресс, – продолжил он. – В центре зверей держат в идеальных условиях, и любая перемена выбивает их из колеи – переезд, новый слуга, громкий праздник, и зверь неделю не ест, шерсть лезет клоками, начинаются неврозы. Я один раз лечил огнельва, который выдрал себе когти, потому что хозяин уехал на три дня и оставил его с незнакомым человеком.

– Огнельва? – переспросил я.

– Ага. Серьёзный зверь, C‑класс, и при этом он вел себя, как ребёнок, которого бросили в пустой комнате. – Вернон покачал головой. – Люди думают, что чем сильнее зверь, тем он устойчивее, а на деле всё наоборот – сильные звери умнее, и привязываются крепче, потому разлука для них как нож в сердце.

Разговор мог продолжаться ещё долго, но я почувствовал, что начинаю злоупотреблять его временем. За занавеской мужчину явно ждала работа, а в загоне спал пациент.

– Спасибо, Вернон, – я поднялся. – Ты мне очень помог.

Он тоже встал, и я снова отметил его руки, которые знали, каково зашивать рваную рану от клыков одному, без ассистента, пока зверь приходит в себя от наркоза.

– Заходи, – он протянул руку, и мы снова обменялись рукопожатием. – Если будет интересный случай – обсудим. Давно ни с кем толком не говорил о деле.

Я кивнул.

Выйдя на улицу, обернулся.

– Вернон, а как давно ты практикуешь?

– Двадцать семь лет, – ответил он, прислонившись к дверному косяку. – Начинал подмастерьем у старого Гривса, когда мне было четырнадцать. Старый хрен бил меня по рукам каждый раз, когда я неправильно держал нож, но уже через год перестал, наоборот стал хвалить. Ещё через три он умер, и я унаследовал лавку. – он помолчал. – Которой тоже давно нет, эта третья по счёту.

– Третья?

– Ага. Первую снёс пожар, из второй выгнал хозяин, которому понадобилось помещение под склад, а эту я купил, и она стоит уже одиннадцать лет. Рекорд!

Он сказал это без горечи, будто пересказывал чужую историю, но за каждым словом стояли годы, в которые этот человек терял всё и начинал заново без помощи, без Ассоциации, один.

Мы попрощались и дверь тихо закрылась за моей спиной.

Центральный район обрушился на меня шумом и светом после полумрака лавки Вернона, где тишину нарушало лишь сопение спящего зверя.

Я двинулся по широкой мостовой, залитой полуденным солнцем и наполненной разноголосой толпой.

Недалеко, прижимаясь к обочине, катила телега, запряжённая толстошкуром, который тянул гружёную повозку с невозмутимостью каменной стены. Возничий, рябой мужик в промасленной шляпе, покрикивал на прохожих:

– С дороги! С дороги, ну!

Однако никто не уступал. Прохожие огрызались, толстошкур упорно переставлял короткие мощные ноги, а телега еле ползла сквозь людской поток.

Мой взгляд невольно задержался на толстошкуре. Его шкура выглядела здоровой, копыта были аккуратно подкованы, но я заметил, что левая задняя нога ступала чуть тяжелее остальных. При каждом шаге зверь едва заметно покачивал корпусом влево, компенсируя нагрузку. Скорее всего, у него давно зажившая травма сустава – подвижность ограничена, но уже ничего не исправить. Важно лишь не перегружать больную ногу.

Вскоре мне попалась жаровня с жареными каштанами, возле которой собралась очередь из трёх человек. Лысый, широкоплечий продавец в засаленном фартуке ловко управлялся с совком, время от времени подкидывая каштаны, чтобы они не пригорели. Недалеко от жаровни остановился босоногий мальчишка лет двенадцати. Его лицо удивительным образом сочетало деловитость взрослого и беззаботность ребёнка. В левой руке он держал верёвочный поводок, на конце которого мелкий лохматый белхорик бежевого окраса тянулся к каштанам, раздувая ноздри.

– Мне нельзя тебя кормить! Только выгуливать! – мальчишка дёрнул поводок и потащил зверька дальше по улице.

Я смотрел им вслед и невольно улыбался. Зверёк явно чужой – ошейник слишком новый и дорогой для босоногого мальчишки. Скорее всего, хозяин нанял его для выгула питомца. Неплохая подработка, если подумать – в центральном квартале, вероятно, полно владельцев зверей, которым некогда или не хочется выгуливать их каждый день.

На перекрёстке впереди разворачивалась небольшая драма. Высокая, статная женщина в изящном чепце с кружевной оборкой отчитывала извозчика. Его повозка неуклюже перегородила половину мостовой. На плече женщины сидела птичка размером с кулак: яркая, переливающаяся оттенками синего и зелёного, с длинным хвостом и крошечным клювом.

– Ваша колымага чуть не задавила моего Флейтиста! – голос женщины звенел, как колокол.

– Да какой «чуть»! Оно само полезло под колесо! – извозчик, коренастый мужчина с бакенбардами, не собирался сдаваться.

– «Оно»⁈ Вы назвали моего Флейтиста «оно»⁈

Толпа обтекала их, не вмешиваясь. Всё это было частью городского шума, привычной мелодрамой, которая завтра уже забудется. Я прошёл мимо и мельком отметил, что птичка выглядела совершенно здоровой. Вероятно, она просто испугалась.

Я прошёл мимо витрин с одеждой, мимо цирюльни, откуда доносилось сухое чирканье бритвы о ремень и тянуло мыльным паром. Мимо лавки с кожаными сумками и ремнями, где хозяин дремал на табурете, уронив голову на грудь.

Внезапно мой взгляд зацепился за вывеску. Позолоченные буквы на тёмно‑бордовой доске, обрамлённой тонкой резьбой, говорили, что я подошёл к Золотой клетке.

Я остановился. Название было смутно знакомым… Точно! Старик‑сеноторговец с рынка упоминал его. Магазин, в котором продают магических зверей, причем дорогой, элитный.

Любопытство толкнуло меня к двери.

Стоило переступить порог, и все звуки обрезало. Толпа, крики и грохот телег остались снаружи. Из узких окон с матовыми стёклами струился мягкий, приглушённый свет. Под ногами простирался гладкий светлый камень, отполированный до лёгкого блеска. Стены обшиты панелями из тёмного ореха. В воздухе витал тонкий цветочный аромат, ненавязчиво вплетаясь в фоновые запахи соломы и дерева.

Вдоль стен, на уровне глаз, тянулись просторные вольеры с мелким белым песком на дне, веточками, камешками для когтей, мисками из глазурованной глины. У каждого вольера висела латунная табличка с названием зверя, отсылкой к «Атласу Крамера» с номером страницы и ценой.

Я моргнул, посмотрев на цены.

– Добрый день, – раздался голос справа.

Ко мне подошла молодая девушка в аккуратном тёмно‑зелёном платье с вышитой на воротнике эмблемой в виде золотой клетки. На её лице застыла приветливая улыбка, как у людей, для которых вежливость – часть профессии.

– Вам что‑то подсказать?

– Нет, спасибо, я просто хочу осмотреться.

Она спокойно кивнула, даже не бросив оценивающего взгляда на мою одежду, хотя, без сомнения, успела составить о ней мнение в первую же секунду, и отступила к стойке в глубине зала.

– Если понадоблюсь – позовите, я буду рядом.

Я коротко кивнул и вернулся к вольерам.

В первом, в неглубокой ванночке с водой, лежал детёныш. Маленький, размером с ладонь, с перепончатыми лапками и чешуёй оттенка морской волны. Он сонно приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и снова закрыл. Табличка гласила: «Лазурный рыбоглот».