Вместо ответа Тавер шагнул ближе и притянул её к себе. Поцелуй вышел внезапным, как порыв ветра, и сперва Нина замерла, пытаясь удержать равновесие между привычным долгом и этим новым, обжигающим чувством. Но уже через мгновение сопротивление растаяло, и она ответила с жаром, будто наконец позволила себе просто чувствовать, не взвешивая каждое движение на весах ответственности.

Так, среди тихого шелеста ночи и отголосков бурного совета, родилась ещё одна пара — не по расчёту, не по долгу, а по тому самому внезапному притяжению, которое иногда оказывается сильнее любых планов.

***

Наконец настал тот день, которого Анна ждала столько лет — день, когда кровь её семьи получит голос, а тишина, годами давившая на грудь, расколется под тяжестью справедливости. Главная площадь столицы была забита до отказа: люди теснились у ограждений, взбирались на подоконники и крыши ближайших домов, вытягивали шеи, чтобы не пропустить ни мгновения. Каждый хотел своими глазами увидеть конец узурпатора — словно присутствие при этом мгновении могло смыть с их душ тень пережитого ужаса.

Едва Повелительница заняла своё место на возвышении, над площадью воцарилась такая тишина, что казалось, даже ветер побоялся шевельнуть полотнища знамён. Иррильцы смотрели на Анну не просто как на правительницу — они смотрели на неё как на чудо, на ожившую легенду. Последний представитель королевского рода, выжившая принцесса, вернувшая им не только стены дворца, но и право дышать свободно. В их взглядах читались и благодарность, и боль, и надежда, которую она сумела разжечь заново.

Помощники Аджерхана уже понесли наказание — их головы стали мрачным напоминанием о цене предательства. Среди них был и Гентер Холс: перед самой смертью он, плача, искал глазами Анну, будто хотел что‑то сказать, но не успел. Теперь остался лишь один — тот, кто стоял в самом центре этой бури, тот, чьё имя годами шепталось в кошмарах.

От главной дороги, ведущей от дворца, к помосту выстроились воины, образуя живой коридор — строгий, неподвижный, словно высеченный из камня. По дороге, тихо покачиваясь, катилась повозка, сопровождаемая стражами. Когда она приблизилась, в толпе пробежал шёпот, похожий на змеиное шипение: люди перебрасывались проклятиями в адрес Аджерхана и его приспешников. Но никто не пытался прорваться вперёд, никто не бросался на конвой — все боязливо косились в сторону Анны, будто её молчание было страшнее любого приказа.

— Они боятся тебя, — хмыкнула Нина, стоя рядом с госпожой на балконе, и в её голосе слышалась смесь гордости и лёгкой горечи.

— Может, это и к лучшему, — холодно ответила Анна, не отрывая взгляда от дороги. — Отца они любили. Но любовь не спасла его.

Нина коротко фыркнула:

— Ха! Скажи это жителям Аркахаллы — они ведь буквально боготворят свою Повелительницу.

Анна криво усмехнулась — усмешка вышла горькой, без тени веселья:

— Давай забудем о тех моментах, когда меня едва не убили собственные подданные.

— Ну, знаешь, — тихо рассмеялась Нина, — если бы всё было идеально, это была бы не жизнь, а сказка.

Этот короткий, почти беспечный обмен фразами странным образом согрел Анну изнутри, слегка развеяв ледяную тяжесть, сковывавшую грудь. Волнение никуда не делось — оно по-прежнему пульсировало в висках, как тугой узел, но теперь к нему примешивалось что‑то ещё: тихая, упрямая решимость.

Повозка остановилась у помоста. Двое стражей распахнули дверь. Пошатываясь, будто земля под ногами стала зыбкой, на свет вышел Аджерхан. Анна рвано выдохнула, и этот выдох прозвучал как тихий стон, сорвавшийся с губ против воли. Разве это тот самый человек, что годами являлся ей в кошмарах? Тот, чей смех звенел в её ушах, когда она просыпалась в холодном поту? Перед ней стоял худой, сгорбленный мужчина с поседевшими волосами и потухшим взглядом — тень того хищника, каким он был прежде.

Он остановился, обводя толпу мутным взглядом, и стражник, стоявший рядом, слегка толкнул его в спину, заставляя двигаться дальше. Когда они поднялись на помост, глашатай повернулся к Повелительнице; дождавшись её едва заметного кивка, он возвысил голос:

— Преступник Аджерхан, виновный в убийстве королевской семьи Рейнвардж и незаконном захвате власти, прибыл! За все свои злодеяния он приговаривается к казни путём отрубания головы!

Толпа взорвалась гулом — голоса слились в единый, жадный рёв. Люди подавались вперёд, выкрикивая проклятия и слова ободрения, и стражам пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их на расстоянии. В какой‑то момент им даже пришлось обнажить клинки — холодный блеск стали заставил толпу отшатнуться, будто она наткнулась на невидимую стену.

— Обвиняемый, вам даётся право на последнее слово, — обратился к Аджерхану судья, и голос его прозвучал неожиданно мягко среди этого хаоса.

Аджерхан, стоявший на коленях, медленно поднял голову. Анна вздрогнула: ей показалось, что его взгляд пронзил её насквозь, прошёл сквозь броню спокойствия и коснулся самой глубины души. В этот миг небо над площадью загрохотало, и серые тучи, будто дождавшись своего часа, начали стремительно сгущаться.

Не отрывая глаз от Анны, Аджерхан вдруг начал смеяться. Это был не обычный смех — это был безумный, безостановочный хохот, в котором не было ни веселья, ни облегчения, только пустота, разъедающая всё вокруг. Он смеялся, когда по приказу Анны его заставили положить голову на плаху. Смеялся, когда палач поднял топор, и сталь сверкнула в тусклом свете пасмурного дня.

Анна с силой сжала подлокотники кресла, ногти впились в дерево, но она не чувствовала боли. Она подалась вперёд, жадно ловя каждое мгновение этой развязки, будто боялась, что реальность снова ускользнёт, как вода сквозь пальцы. Топор с тихим свистом обрушился вниз. Безумный смех оборвался внезапно, как перерезанная струна. Площадь взорвалась ликующими криками.

Анна поднялась со своего места, всё ещё не веря, что это действительно произошло. Она шагнула вперёд, к краю возвышения, и подняла голову к небу. Серые тучи снова пророкотали, будто сами небеса не знали, плакать им или торжествовать. Если бы кто‑то спросил её, что она чувствует в эту секунду, она бы ответила одним словом — пустота. То, ради чего она жила, к чему шла сквозь боль и предательство, наконец свершилось. Но теперь перед ней зияла другая пропасть: что делать дальше?

Первые капли дождя упали на её лицо, холодные, как слёзы, которых она не могла пролить. Где‑то позади Нина громко приказала принести зонт, но этот голос донёсся до Анны будто сквозь толщу воды. Толпа продолжала ликовать, и стражи уже начинали волноваться, опасаясь, что всеобщее возбуждение перерастёт в беспорядки.

Яркая вспышка молнии рассекла небо пополам, и в тот же миг предплечье Анны обожгло острой болью. Она опустила взгляд и увидела, как золотой узор на коже вспыхнул, словно в нём пробудилась древняя сила, а затем начал медленно бледнеть, растворяясь, будто его смывал дождь.

«Клятва выполнена? — пронеслось в её сознании, холодное и звенящее, как клинок. — Я теперь свободна?»

Гул в ушах нарастал, смешиваясь с криками толпы, раскатами грома и стуком собственного сердца. И вдруг, в какой‑то неуловимый миг, перед глазами потемнело, и навалилась долгожданная тишина — тяжёлая, бездонная, как ночь после бури.

***

Анна очнулась в своих покоях. За окном робко пробивались сквозь остатки туч закатные лучи — они ложились на пол тонкими золотыми полосами, будто кто‑то осторожно расчертил комнату светом. Дождь уже стих, оставив после себя чистый, влажный воздух, пахнущий мокрой землёй и молодой листвой. На подоконнике блестели капли, а внизу, во дворе, темнели лужи, в которых отражалось серое, но уже не грозное небо. И только сейчас Анна вдруг осознала: давно наступила весна. Она не заметила этого перехода — будто всё это время жила в серой тени, где не было места смене времён года.

Рядом с кроватью, ссутулившись в кресле, дремал Сайс. Едва Анна тихонько села, лекарь тут же распахнул глаза — будто и не спал вовсе, а лишь прикрывал веки, чтобы не мешать тишине.