Что задело его глубже — её непослушание или внезапное сомнение в собственных силах? В душе Одаша шевельнулась горькая мысль: возможно, он сам оказался не готов.

Ведь ему впервые доверили столь ответственное дело. Не просто формальный ритуал — а настоящую проверку. И он хотел — отчаянно хотел! — показать себя с наилучшей стороны. Не только перед послами, чьи холодные взгляды он ощущал кожей. Не только перед Анной, чьё одобрение вдруг стало для него необъяснимо важным. Но прежде всего — перед самим собой.

Он представлял это иначе.

В его воображении всё складывалось безупречно: чинная процессия, сдержанные речи, безупречная дипломатия. Но реальность оказалась насмешливой пародией на его мечты.

Сначала — недовольные перешёптывания послов из‑за отсутствия паланкинов. Затем — дерзкое приветствие Анны, прозвучавшее как вызов. А после — та сцена на площади: её схватка с торговцем из‑за какого‑то раба, её непоколебимая решимость, её непокорность.

Всё пошло не так. Совсем не так.

И теперь, глядя на Анну, он чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только гнев, но и что‑то ещё, смутное, тревожное. Возможно, страх. Страх перед тем, что он не справился. Перед тем, что она — эта маленькая, упрямая девушка — каким‑то образом стала мерилом его силы.

Вот почему он сорвался. Вот почему его голос звучал так жёстко, а взгляд — так холодно.

— Представление?! — вспыхнула Анна, несмотря на боль в сжатых предплечьях. — Он едва не убил мальчика!

— Если тебе стало жаль его, ты могла просто купить или забрать. Стоило лишь назвать моё имя, — голос Одаша звучал ровно, но в глазах плескалось раздражение. — Зачем нужно было устраивать скандал и нападать на торговца?

— Он его избивал! — сорвалась на крик Анна, словно пытаясь вбить в него очевидную истину.

— Это было его право! — так же громко ответил наследник, и в его тоне прорезалась холодная непреклонность. — Его право, как хозяина. Ведь этот мальчик всего лишь…

— Раб? — перебила Анна, резко высвобождаясь из его хвата. — Да, вы правы. У него, как у хозяина, есть право избить его, морить голодом или просто убить. Конечно. Ведь мальчик — раб. Всего лишь раб. У него нет никаких прав, ведь в глазах хозяев он хуже скота. Так? Рабы — мусор, грязь под ногами господ. Их жизнь ничего не стоит. Их можно продать, купить, убить, подарить… Или даже разводить, как собак или свиней.

Она сделала шаг назад, голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово:

— И я ни на минуту об этом не забываю. Ведь я тоже — всего лишь рабыня. А вы — мой хозяин. Я нарушила ваш приказ? Осмелилась опозорить своего господина? Теперь заслуживаю наказания?

С этими словами Анна опустилась на колени. Покорно сложила руки на груди, склонила голову, обнажая шею — классическая поза провинившегося раба. Та самая поза, которую в доме её бывшего хозяина вбивали в неё ударами и угрозами.

Ферухе, выглянувшая из спальни, прижала ладони к груди, задыхаясь от ужаса. Чоксо, стоявший рядом, сжал рукоять кинжала так, что побелели пальцы. Он был готов броситься на защиту госпожи в любую секунду.

Одаш замер. Его взгляд, широко распахнутый, скользнул по Анне — по её прямой спине, по склоненной голове, по бледным, напряжённым рукам. В этот момент он увидел не избранную, не возлюбленную — а рабыню. Ту, кем она была по закону этого мира.

И что‑то в нём надломилось.

Он опустился перед ней на колени. Руки, большие и тёплые, бережно обхватили её лицо, заставили поднять голову.

— Прости меня, — произнёс он охрипшим от волнения голосом. — Прости. Я не имел права срываться на тебе.

— Господин… — начала Анна, но он не дал ей продолжить.

— И ты не рабыня. Для меня — точно нет. Ведь это я… твой раб навечно. И клянусь своей жизнью, что сделаю всё, чтобы ты стала свободной.

Его губы коснулись её губ — быстро, почти судорожно, как будто он боялся, что не успеет. Затем он резко поднялся, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Ферухе тут же бросилась к госпоже, помогая ей подняться. Но Анна всё ещё смотрела на закрывшуюся дверь. В голове роились мысли — острые, противоречивые, как осколки разбитого зеркала.

Он сказал «всё, чтобы ты стала свободной»… Но что это значит?

***

Анна сидела перед зеркалом. Движения были размеренными, почти механическими: гребень скользил по волосам, разделяя их на ровные пряди. Но взгляд… Взгляд её скользил не по отражению, а куда‑то дальше — сквозь стекло, сквозь стены, туда, где на торговой площади всё ещё жили тени тех, кого она сегодня увидела.

Сайса перенесли в комнату Чоксо. Никто из слуг не горел желанием делить кров с хмурым вакхалийцем — так что до сегодняшнего дня он был единственным хозяином этого скромного, но уютного уголка. Теперь же там, на жёсткой койке, спал измученный мальчик, а Чоксо, как и всегда, стоял на страже у дверей.

Ферухе давно закончила свои хлопоты: сменила постель, приготовила ночную одежду, растопила ароматные травы в жаровне. Теперь она ушла к себе, оставив госпожу в тишине.

Анна отпустила гребень. Зеркало отражало её профиль — тонкий, напряжённый, с тенью тревоги под глазами. Мысли кружились, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: к рабам на площади. К их потухшим взглядам. К ошейникам, впивающимся в кожу.

— Чоксо? — тихо позвала она.

Даже в поздний час она знала: он придёт. Где бы он ни был, что бы ни делал — он услышит её голос. Так было всегда.

Он вошёл бесшумно, замер у двери, словно часть тени.

— Ты можешь незаметно покинуть дворец? — спросила Анна, переходя на родной иррильский. Голос её звучал едва слышно, будто боялся разбудить спящие стены.

Чоксо кивнул.

— Отправляйся на торговую площадь. Узнай как можно больше о рабах местных торговцев. Где их содержат? Как к ним относятся? Что им нужно?

— Белая женщина хочет помочь невольникам? — в его голосе не было удивления, лишь спокойное принятие.

— Мы сами недавно были такими же, — тихо ответила Анна, глядя в зеркало, но не видя своего отражения. — Да, сейчас мы во дворце. Но по сути… мы всё ещё рабы. Только нам повезло чуть больше. И если у нас есть возможность помочь тем, кому повезло меньше, мы должны это сделать. Я хочу хоть немного улучшить их жизнь.

Чоксо молча склонил голову. Без слов, без лишних вопросов. Он понял.

Бесшумной тенью он скользнул прочь, растворяясь в полумраке спящего дворца. В его груди теплилось странное чувство — благодарность. Благодарность богам за то, что когда‑то свели его судьбу с этой маленькой, хрупкой девушкой.

Кто бы мог подумать, — размышлял он, шагая по безмолвным коридорам, — что я, всадник и сын степи, буду верен девчонке из далёкой земли? Но видит Небо — она сильнее и благороднее всех вождей, которых я знал.

И он поклялся себе: он будет ей верным слугой. До конца.

Ночью за ней пришли.

Двое молчаливых стражей ворвались в покои, словно тени, рождённые мраком. Не говоря ни слова, они схватили спящую Анну под руки и рывком выдернули из постели. Ткань ночной сорочки затрещала, едва не разорвавшись.

Ферухе, прибежавшая на шум, попыталась встать на защиту госпожи — но один небрежный толчок отшвырнул её в сторону. Девушка вскрикнула, ударившись о пол, но даже там, дрожа и пытаясь подняться, продолжала звать Чоксо. Она не знала, что вакхалиец уже покинул дворец — по приказу самой Анны.

— Что вы себе позволяете?! — голос Анны звучал твёрдо, несмотря на холод, сковавший сердце.

Но стражи не ответили. Двое амбалов, словно немые изваяния, продолжали вести её куда‑то в глубь дворца. Их пальцы впивались в предплечья, но Анна не сопротивлялась. Она шла с ровной спиной, с гордо поднятым подбородком.

По пути им встречались стражи и евнухи. Они молча отводили глаза, будто боялись даже взглянуть на неё. И в этом молчании, в этом уклонении взглядов Анна начала понимать, куда её ведут.