Слова повисли в воздухе, словно звон колокола, от которого замирает сердце.

Одаш замер. Взгляд его скользнул с лица лекаря на Анну, потом снова на лекаря — будто он пытался уловить в их чертах тень шутки, намёк на обман. Но ни один мускул не дрогнул на лице врача, ни в глазах Анны не было и тени сомнения.

Он молчал.

Слишком долго.

Анна почувствовала, как задрожали его руки, всё ещё сжимавшие её плечи. Дыхание участилось, стало прерывистым. На мгновение её охватил ледяной страх.

А вдруг… вдруг это не обрадует его?

В голове вихрем пронеслись мысли: он никогда не говорил о детях. Ни разу не обмолвился, что мечтает о наследнике. Что, если эта новость станет для него обузой? Если он почувствует себя связанным, загнанным в угол? Если…

Но прежде чем она успела додумать до конца, Одаш вдруг опустился перед ней на колени.

Медленно. Почти благоговейно.

Его лоб прижался к её животу — туда, где, как теперь знала Анна, зарождалась новая жизнь.

— Любовь моя… — прошептал он, и голос его дрогнул, стал хриплым от волнения, от невысказанных чувств, от той бури, что бушевала внутри. — Спасибо тебе… спасибо…

Он не поднимал головы. Руки его осторожно, почти трепетно легли на её бёдра, будто он боялся причинить вред тому, что росло внутри неё.

В комнате повисла тишина — густая, тёплая, наполненная невысказанным счастьем.

Ферухе всхлипнула, поспешно прикрыв рот ладонью. На её глазах блестели слёзы — не от горя, а от той пронзительной нежности, что вдруг заполнила всё пространство. Нина тихо улыбнулась, смахнув одинокую каплю, а Сайс, обычно сдержанный, вдруг расплылся в широкой, мальчишеской улыбке.

Никто из них не заметил, как Магнеш, стоявший в дверях, медленно опустил руки и, не говоря ни слова, шагнул назад, растворяясь в полумраке коридора.

Он ушёл тихо.

Так, чтобы никто не увидел, как в его глазах на миг вспыхнула боль — острая, жгучая, но тут же погасшая под тяжестью принятия.

Потому что он знал: это счастье не для него.

Это счастье — для них.

Несколько дней дворец жил в лихорадке.

Шёпоты, переглядывания, сбивчивые разговоры — они струились по коридорам, заползали в покои, витали над трапезными. Две новости, словно два вихря, слились в один бурный поток: покушение на избранную наследника и… весть о её беременности.

Каждый принимал это по‑своему.

Кто‑то крестился, шепча молитвы Рохану. Кто‑то хмурил брови, прикидывая, как это изменит баланс сил. А кто‑то — и таких было немало — уже плел паутину слухов.

«А точно ли ребёнок от Одаша?»

«Говорят, Анна близка с младшим мензином…»

«Может, это и есть причина покушения?»

Но едва эти сплетни начали прорастать, их безжалостно вырвали с корнем.

Сама махирад Садише.

Узнав обо всём от Нины, мать Повелителя на миг замерла. Две вести — одна тяжелее другой — обрушились на неё, как камни с обрыва.

Сначала — ярость.

— Перевернуть дворец вверх дном! — её голос, обычно холодный и ровный, дрогнул от гнева. — Найти того, кто осмелился поднять руку на избранную наследника! Кто посмел запятнать мою территорию!

Но затем… затем в её глазах мелькнуло нечто иное.

Пра‑внук.

Наконец‑то.

Она давно ждала этого. Годы бесплодных надежд, тревог за будущее рода — всё это могло закончиться здесь и сейчас. Анна, избранная Одаша, спустя два года, но всё же понесла. А вот избранная Магнеша… никаких вестей. Более того, семма Соен докладывала: младший мензин уже давно не зовёт в свои покои Эволь. Ни уговоры, ни хитрости — ничто не действовало.

— Ох уж эта девчонка… — пробормотала Садише, качая головой.

Она сидела в своих покоях, в кресле из резного дерева, а напротив — её брат, неспешно попивавший чай.

Всё крутилось вокруг Анны. Всё сходилось на ней.

Садише не могла не восхититься — пусть и сквозь зубы — этой девчонкой. Её умением оставаться в центре событий, не теряя лица. Её… живучестью.

— Может, нам следует убрать её, махирад? — вдруг произнёс брат, и в его голосе скользнуло что‑то холодное, расчётливое.

Садише резко повернула голову. Взгляд её — острый, как клинок.

— Ты в своём уме?! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — В её чреве растёт семя нашего рода. Семя Повелителя. Любой, кто посмеет тронуть её, ответит передо мной лично.

И в этих словах не было угрозы.

Была клятва.

Каждый ребёнок рода Баладжар был бесценен.

У Повелителя — лишь трое детей. Из них только двое сыновей. Наследников мало. Слишком мало. Древний род мог угаснуть, раствориться в веках, если не появится новая кровь.

Потому Садише не сказала ни слова, когда Одаш решил увезти Анну из главного дворца. В загородное имение. В соседнюю провинцию. Место тихое, скрытое от любопытных глаз. Только доверенные лица: Нина, один из лекарей, несколько слуг. Сама избранная — под защитой, под присмотром, вдали от дворцовых интриг.

Одаш остался в столице. Вместе с Ардэном Таджем он взялся за расследование.

И вскоре оно дало первые плоды.

***

Приказ вернуться во дворец пришёл к Анне спустя месяц после её прибытия в летнее имение.

Письмо доставили на рассвете — лаконичное, без лишних слов. Повелитель требует вашего возвращения.

Анна замерла, перечитывая строки. В груди шевельнулось тревожное предчувствие. Причина вызова оставалась неясной, но идти против воли Повелителя она не смела.

Ей нравилось это тихое место — тенистые аллеи, журчание ручьёв, утренние туманы над лугами. Здесь, вдали от дворцовых интриг, она чувствовала себя… в безопасности. Но теперь предстояло вернуться в эпицентр событий.

Что случилось в столице?

Почему Повелитель зовёт её обратно?

Вдруг что‑то произошло с Одашем?

Последнее письмо от него пришло два дня назад. Она помнила каждое слово: тёплые, полные нежности строки о том, как он скучает, как тревожится за неё и за ребёнка. Но письма — не люди. Они не могут передать живого беспокойства, не могут скрыть правду за вежливыми фразами.

— Не волнуйся, — тихо сказала Нина, заметив, как Анна нервно перебирает край рукава. — Если бы с мензином что‑то случилось, мы бы уже знали.

Но слова не принесли успокоения. Тревога, тонкая, как паутинка, оплетала сердце.

Путь в столицу занял два дня.

Когда карета въехала в городские ворота, Анна с удивлением заметила, что их везут не во дворец, а на главную площадь.

Она повернулась к Нине. Та сидела, нахмурившись, глядя в окно, словно пыталась прочесть ответы в мелькающих силуэтах домов.

Ферухе прижалась к боку Анны, дрожа всем телом.

Нина постучала по дверце кареты. Страж, сопровождавший их, коротко ответил:

— Приказ Повелителя.

Чем ближе они подъезжали к площади, тем гуще становилась толпа. Люди заполнили все пространство — стояли на ступенях, толпились у фонтанов, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть что‑то впереди. Стражи, сопровождавшие карету, с трудом пробивали путь.

Наконец, колёса остановились.

Шум обрушился на них волной — гул голосов, перешёптывания, редкие вскрики. Анна сжала руку Ферухе, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

Дверь кареты резко распахнулась.

Анна вздрогнула, но тут же облегчённо выдохнула — перед ней стоял Одаш. Его глаза светились, на лице играла улыбка, от которой в груди становилось теплее.

— Любовь моя, — прошептал он, протягивая руку.

Она не смогла сдержать ответной улыбки. За этот месяц разлуки она успела соскучиться по его голосу, по его прикосновениям, по тому спокойствию, которое он дарил одним своим присутствием.

Вложив ладонь в его руку, она вышла из кареты.

На мгновение закрыла глаза от яркого солнца.

А когда открыла — увидела толпу.

Многолюдную, напряжённую, замершую в ожидании.

Чуть в стороне, под навесом, окружённые стражей, сидели представители рода Баладжар. Их лица были серьёзны, взгляды — сосредоточенны.