— Служить избранной богини — долг каждого жителя храма Арабы, — упрямо заявила жрица, не опуская взгляда.

— Ваше высочество, — обратилась Анна к Маолан, которая всё ещё метала глазами молнии в сторону жрицы, — можете не волноваться. Я никогда не воспользуюсь этой возможностью во вред Фринстана.

— Кхм, — Маолан отвела взгляд в сторону, слегка нахмурившись. Ей явно было не по себе от того, что её мысли так легко прочли. Анне даже показалось, что принцесса чуть смутилась — редкий, почти неуловимый момент уязвимости, который тут же сменился привычной сдержанностью.

— Выходит, что этот знак не имеет ничего общего с данной когда‑то клятвой? — задала важный вопрос Нина, нарушив повисшую тишину.

— Скорее всего, — задумчиво произнесла Саилин, будто взвешивала каждое слово на невидимых весах. — Клятва стала отправной точкой. Когда вы, светлейшая, дали клятву богам, они обратили на вас свой взор и избрали вас. Уверена, что даже после выполнения клятвы знак не пропадёт. Он — не печать обязательства, а знак принадлежности.

Степи Вакхалии раскинулись перед ними — бескрайние, живые, дышащие ветром. Зелёная волна тянулась до самого горизонта, будто сама земля здесь была иной: не холодной и чужой, а тёплой, почти ласковой. Анна застыла, вглядываясь в этот простор, и впервые за долгие годы ненависть, въевшаяся в душу из‑за Аджерхана, вдруг дрогнула, не в силах устоять перед этой первозданной красотой. Она ненавидела всё, что связано с Вакхалией, — но теперь, стоя посреди этого зелёного моря, чувствовала, как в груди разгорается странное, тихое тепло, словно степь шептала: «Ты не обязана всегда помнить только зло».

Повелительница обернулась к Чоксо. Что творилось в его душе — спустя столько лет вновь ступить на родную землю? Мужчина стоял с закрытыми глазами, сложив руки на груди, и что‑то тихо шептал — то ли молитву, то ли слова, обращённые к ветру, к земле, к памяти предков. Анна не стала тревожить его: в этом молчании было что‑то священное, слишком личное, чтобы вторгаться.

— Красиво, — тихо выдохнула Ферухе, будто боялась спугнуть мгновение.

Чоксо, не открывая глаз, улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой, в которой было столько облегчения, что она казалась почти светлой молитвой. Слова девушки отозвались в нём, согрели, как тёплый луч солнца после долгой зимы. Спустя время он открыл глаза, и в них читалась тихая радость — будто сама степь возвращала ему утраченное. Не раздумывая, он тронул поводья, направляя лошадь вперёд, и отряд послушно двинулся следом.

Даже спустя столько лет вдали от родных мест Чоксо держался уверенно, будто степь сама подсказывала ему путь. Анна же, глядя по сторонам, лишь мысленно ругала себя: она не имела ни малейшего представления, где искать поселение вакхалицейцев. Ей твердили, что это народ кочевников — сегодня здесь, завтра там, — и она, к своему стыду, ни разу не спросила у Чоксо, как живёт его народ. Теперь эта небрежность жгла изнутри, словно горький упрёк самой себе.

К вечеру добраться до поселения не удалось. Чоксо привёл их к небольшому ручью, тихому и прозрачному, где они и разбили лагерь. В воздухе витал запах травы и дыма, а небо наливалось сумерками, рассыпаясь первыми звёздами.

— Мы доберёмся до Асохи к обеду, — спокойно сообщил Чоксо, когда путники приступили к позднему ужину.

Сайс как раз поднёс Анне один из своих настоев — горьковатый, терпкий, но уже ставший привычным. Ферухе хлопотала рядом, стараясь накормить Повелительницу, словно от каждой ложки зависело её благополучие. Благодаря их неусыпной заботе токсикоз, терзавший Анну, хоть и не исчез совсем, но уже не был таким беспощадным, как в первые месяцы. Живот, едва заметно округлившийся, теперь выдавал её положение — и был даже чуть больше, чем в предыдущую беременность.

Уставшая, измотанная дорогой, Анна наконец улеглась, положив голову на импровизированную подушку, и лишь когда няньки, убедившись, что она устроилась, немного отступили, тихо спросила:

— Асохи? Это название поселения?

— Город, — с лёгкой улыбкой ответил Чоксо.

Вакхалиец вообще редко окрывал свои чувства, но с тех пор, как они въехали в степи, на его губах всё чаще появлялась эта едва уловимая улыбка — будто сама земля возвращала ему частичку утраченного покоя. В свете костра его лицо казалось моложе, черты сгладились, ушли напряжённые линии, годами копившиеся в чужих краях. Не удивительно, что Ферухе невольно залюбовалась им — в этом мужчине сейчас было что‑то особенное, почти неуловимое, словно он наконец стал самим собой.

Анна чуть приподнялась на локте, глядя на Чоксо с лёгкой усмешкой — но усмешкой, обращённой не к нему, а к самой себе:

— Я с детства учила политологию, знала секреты десятков монархов, разбиралась в хитросплетениях чужих дворов… а о жизни ближайших соседей не знала ничего. Мне всегда казалось, что в жизни степняков нет ничего интересного — просто кочевники, что гоняют лошадей по бескрайним просторам. Люди, будто сотканные из ветра и песка: жадные, агрессивные, живущие лишь набегами и битвами. Даже представить не могла, что у вас есть города. Хотя тот же Аджерхан грозился увезти меня в крепость…

— В Вакхалии, — мягко поправил Чоксо.

Анна не сразу поняла, что кроется за его словами, и подняла на Чоксо вопросительный взгляд — в нём смешались растерянность и тихая надежда разобраться. В лагере повисла особая тишина: даже воздух будто сгустился, не решаясь нарушить мгновение. Остальные члены отряда замерли, не вмешиваясь, словно боялись спугнуть что‑то хрупкое и важное. Нина и Ферухе, прижавшись друг к другу, смотрели на них с затаённой нежностью; Сайс старательно изучал содержимое своей сумки, будто в ней таился величайший секрет мира; даже вечно язвительный Тавер, вопреки своей привычке, не проронил ни слова — будто и в нём на миг проснулась бережность.

Чоксо поднялся, неспешно подошёл к Анне и укрыл её своим плащом — широким, пропахшим степным ветром и дымом костров. В этом жесте не было ни показной галантности, ни суеты — только глубокая, почти отцовская забота, от которой у Анны защемило сердце.

— В Вакхалии есть города, — тихо произнёс он, чуть склонив голову, будто подбирал слова, чтобы не ранить её память о старых обидах. — Я давно не принадлежу этому месту. Моё место там, где моя госпожа.

У Анны на глаза навернулись слёзы — тёплые, тихие, не от горя, а от внезапного, пронзительного чувства, что рядом есть тот, кто всегда встанет между ней и холодом мира. Не в силах выговорить ни слова, она просто взяла его за руку — крепко, как хватаются за опору в темноте. Чоксо снова едва заметно улыбнулся, поправил плащ на её плечах, укрывая от ночного ветра, будто хотел защитить даже от самого времени.

— Кочевую жизнь ведут только табунщики, — продолжил он тем же спокойным, размеренным голосом, в котором слышался отзвук родных степей. — Лошадям нужна воля, простор, чтобы мчаться без оглядки. Потому табунщики переходят с места на место весь год, следуя за травами и водой. Их семьи едут с ними — чтобы не знать долгой разлуки, чтобы даже в пути оставаться вместе. А остальные давно живут оседло. Самый крупный город — Асохи. Там живёт вождь. Крепость Аджерхана стоит у самой границы с Иррилией, будто каменный страж, что веками смотрит в чужие земли.

Под этот тихий, убаюкивающий голос Анна начала засыпать. Лёгкий ночной ветерок ласково холодил кожу, смешиваясь с запахом сухих трав и дымка. Костёр тихо потрескивал, сверчки выводили свою нескончаемую песню, и весь мир казался простым и правильным. Пусть Вакхалия долгие годы была для неё именем, пропитанным горечью, пусть тень Аджерхана всё ещё лежала на её памяти тяжёлым следом — сейчас, в этом маленьком круге света и тепла, на душе было мирно и спокойно. Впереди ждал долгий, опасный путь, но в эту минуту ей было хорошо. Рядом были те, кто давно стал семьёй — люди, чьи голоса она узнавала во сне, чьи шаги слышала сквозь ветер. Не хватало лишь…