— Я пришла передать волю предков и самой Великой Степи, — произнесла она, и тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как падает перо. — Их воля такова: дети Степи должны поддержать Белую Волчицу.

— Что?..

— Поддержать?..

— Это воля Вакхалии?..

Снова поднялся гул, голоса зазвучали громче, в них слышались и недоверие, и страх, и даже протест. Но шаманка не обращала на это внимания. Она стояла неподвижно, прикрыв глаза, будто уже не здесь, а где‑то там, где шепчутся тени предков.

Наконец вождь поднял руку — и зал мгновенно стих, будто кто‑то задул пламя.

— Я принял решение, — голос Даржанхана прозвучал не громко, но твёрдо, и в нём не было ни капли сомнения. — Вакхалия выслушает Повелительницу Аркахаллы. И если это будет в наших силах, если это не потревожит мир в наших домах и не нарушит покой наших людей, мы окажем ей помощь — так, как того желают наши предки.

Совет склонил головы, принимая его слово. Решение было вынесено.

***

— Хотите узнать, что мне нужно? — снова повторила Анна, будто смакуя сам вопрос, словно он был не просьбой, а испытанием. — Вам не кажется, что этот вопрос стоило задать ещё в нашу первую встречу? Впрочем, не суть. Мне нужно не так уж и много. Окажите поддержку Аркахалле в войне с Астарином.

Повелительница опустила руку и привычно погладила Луну — лёгкое, почти незаметное движение, в котором не было ни показной ласки, ни желания успокоить зверя.

— Чего-то такого я и ожидал, — тихо вздохнул вождь, и в этом вздохе прозвучала не усталость, а горькое признание: он уже догадывался, к чему идёт дело, и не находил в этом ни радости, ни облегчения.

— Скажу откровенно, — продолжил он, глядя Анне прямо в глаза, без увёрток и дипломатии, — сейчас я не вижу выгоды для Вакхалии в этом союзе. Что мы получим в случае согласия?

— Возвращение территориальных границ, захваченных королём Вайном Третьим, — спокойно перечислила Анна, будто зачитывала сухой отчёт, а не решала судьбы народов. — А также освобождение всех проданных в рабство вакхалийцев. Мне доподлинно известно, что воины Астарина совершают набеги на ваши земли и уводят людей, чтобы продать их как рабов, прикрываясь именем работорговцев из Отамморы.

Вождь нахмурился. Слова её били точно в цель — в те самые раны, о которых в степи не любили говорить вслух. Да, когда-то вакхалийцы сами славились тем, что брали пленных и обращали их в неволю. Но времена менялись. Ещё отец Даржанхана и Аджерхана запретил рабство, и если Даржанхан послушно следовал воле отца, то Аджерхану такой порядок пришёлся не по нраву. Именно это стало одной из причин, по которой он покинул родной дом и создал свой клан варваров — тех самых, что обрушились на Иррилию, сея смерть и хаос.

— Это весьма… выгодные условия, — начал было вождь, подбирая слова, будто боялся, что любое из них может стать роковым.

— Но самое главное, — резко перебила его Анна, и в её голосе прозвучал металл, холодный и безжалостный, — вы обязаны взять на себя ответственность за погибшую королевскую семью Иррилии и за многие другие жизни, загубленные руками вашего брата.

Даржанхан напрягся, будто в него вонзили невидимый клинок.

— Я не понимаю, когда наш разговор свернул в сторону моего брата? — произнёс он, и в его тоне слышалась не столько обида, сколько попытка удержать ускользающий контроль над разговором.

Анна продолжала гладить Луну, не поднимая взгляда. Её поза казалась почти безмятежной, но именно эта невозмутимость пугала больше всего. А вот то, что по-настоящему заставило вождя вздрогнуть, — это неожиданная кривая усмешка Чоксо, стоявшего за спиной Повелительницы. В его глазах мелькнул опасный блеск, острый, как лезвие кинжала, и Даржанхану вдруг стало не по себе. Эти двое явно знали что-то, чего не знал он, и эта тайна висела в воздухе, тяжёлая и неумолимая.

Наконец Анна подняла голову и посмотрела на вождя прямо, без злорадства, без вызова — просто как человек, который видит всё насквозь.

— Именно по указке короля Астарина ваш брат напал на Иррилию, — проговорила она ровным, бесстрастным тоном, будто перечисляла сухие факты, а не рушила привычные представления о мире. — Король выделил ему людей, которые замаскировались под вакхалийцев, чтобы бросить тень на ваш народ. Он же дал деньги на подкуп советников погибшего короля. Поэтому сейчас Иррилия, оказавшись под властью вашего брата, стала главным военным союзником Астарина. К тому же Аджерхан, в свою очередь, заручился поддержкой Сорина, выдав свою дочь замуж за их наследного принца.

Даржанхан слушал её и с каждой фразой всё яснее понимал, почему целая страна, веками привыкшая к власти мужчин, склонила голову перед этой хрупкой девушкой. Её знания и умение складывать разрозненные кусочки в единую картину граничили с чем-то сверхъестественным. Даже ему, вождю Вакхалии, соседу и брату Аджерхана, были неизвестны эти подробности. А ведь именно он должен был знать всё.

— Вы — вождь всей Вакхалии, — продолжала Анна, и теперь в её голосе звучала не просьба, а приговор, облечённый в форму возможности. — Аджерхан был вашим подданным. Вы несёте ответственность за каждого жителя степи. Вы не смогли усмирить его жадность и гордыню. Я хочу дать вам шанс всё исправить. Пока Аркахалла будет сдерживать Астарин на границе, вы возьмёте на себя Аджерхана. Я дам вам время на раздумья, но немного. Мои войска едва удерживают натиск астаринцев. Долго так продолжаться не может. Астарин должен поплатиться.

С этими словами Повелительница повернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. Чоксо молча последовал за ней, и даже его шаги звучали как приговор — ровные, уверенные, не терпящие возражений.

Они оставили вождя Даржанхана одного — среди тишины зала, среди тяжести слов, которые теперь нельзя было забыть, и среди груза ответственности, который внезапно стал невыносимо тяжёлым.

Король Астарина Григориан Лиффинстен метался по тронному залу, словно загнанный в клетку хищник. Семь месяцев с начала наступления на Аркахаллу — и ни шага вперёд. Армия этой девчонки держала оборону так крепко, будто сама земля встала на её сторону: отбивала каждую атаку, не давая врагу даже краешком сапога ступить вглубь страны. Но хуже всего было то, что аркахаллонцы и сами не спешили переходить в наступление. Эта изматывающая неподвижность, эта упрямая стойкость превращали военную кампанию в насмешку — и не над рядовыми воинами, а над самим королём, над славой Астарина, некогда считавшегося одной из сильнейших держав.

Союзники разбегались, как перепуганные зайцы. Первым откололся король Тикула: прислал письмо, в котором сухо, но однозначно отказывался от союза. Даже между строк сквозил неприкрытый страх — страх перед Повелительницей. Он боялся её настолько, что, не считаясь с ущербом для собственной страны, разорвал все договорённости. Следом Левиния склонила голову перед Аркахаллой, став её вассальным государством. Регент при малолетнем короле особенно бесил Григориана: ещё с тех пор, как предал своего ученика и переметнулся под крыло «этой девки», он казался королю воплощением коварства. Григориан был почти уверен, что вся эта идея — его рук дело.

Дела с Оттаморой шли и того хуже. Там сменилась власть, и новые хозяева стали невыносимо привередливыми: отказывались брать заказы, придирались к каждому слову. Григориан и сам не горел желанием связываться с их главарем — тот казался ему безумцем, готовым на любую авантюру. А Оттамора и без того слыла проклятым местом, куда даже демоны заглядывали с опаской.

В довершение ко всему шпионы в Эрадасе исчезали один за другим, словно их поглощала сама тьма. А царь Эрадаса явно что‑то замышлял. Когда Григориан попытался напомнить ему, кто здесь хозяин, пригрозив благополучием его сестры — той самой, что оказалась в руках графа как плата за карточный долг, — выяснилось, что девушку уже выкрали какие‑то пронырливые тени, надеясь сорвать неплохой выкуп.