Однако на пороге стоял не он.

— Добрый вечер, принцесса. Или как к вам теперь обращаться? — Гентер Холс усмехнулся, и в его голосе сквозила едкая, почти игривая насмешка.

Он вошёл, неспешно оглядел комнату, будто оценивая её убранство, а затем его взгляд — цепкий, изучающий — остановился на лице Трианны. Она знала, что выглядит ужасно: нос слегка опух, на левой щеке наливался синяк, губы были разбиты. А ещё — правый бок горел огнём, и каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Ребра… наверняка сломаны.

— М‑да, — протянул Холс, наконец нарушив молчание. Он прошёл через комнату и без приглашения опустился на край кровати рядом с ней.

Его близость — да и само присутствие в этой комнате — заставляли нервы натягиваться, как струны. Трианна попыталась отстраниться, но крепкая мужская рука схватила её за плечо, не позволяя сдвинуться. Она сдавленно охнула, когда пальцы сжались чуть сильнее. А в следующий миг почувствовала горячее, влажное дыхание на своей шее.

— Ну, каково это — быть шлюхой Аджерхана? — прошептал он, и в его тоне сквозила отвратительная, почти сладострастная жадность.

Тошнота подкатила к горлу. Трианна вцепилась в его руку, пытаясь сбросить её, вырваться, встать. Но одно резкое движение — и она уже лежала на спине, а Холс навис сверху, железной хваткой сжимая её запястья над головой.

— Не нужно нервничать, принцесса, — его губы растянулись в гадкой улыбке. — Я всего лишь озвучу то, что тебя ждёт.

Освободив одну руку, он провёл пальцами по её щеке. Трианна резко дернула головой, клацнула зубами, пытаясь вцепиться в эту наглую ладонь. Холс успел отдёрнуть её, но тут же с силой сжал подбородок принцессы.

— Не делай резких движений, девочка, — прошипел он. — Прими как данность: ты теперь — никто. Этот вакхалиец будет трахать тебя, когда захочет и где захочет. А когда ты ему надоешь, отдаст своим псам — и уже они будут развлекаться. И никто тебе не поможет. Кроме меня. Согласись стать моей — и никто больше не посмеет коснуться тебя.

Влажные губы коснулись её уха. Трианна сжала зубы, сдерживая рвотный позыв.

— Стать твоей? В качестве кого? — её голос звучал глухо, но в нём ещё теплилась искра гордости.

— Кого захочешь: возлюбленной, фавориткой, подругой. Прости, милая, но на роль жены ты больше не подходишь. Завтра тебя отправят в Хатаак — крепость Аджерхана Ашура в Вакхалии. Там ты будешь обслуживать всех, на кого он укажет. Ты ведь этого не хочешь?

Ирония судьбы — в третий раз за этот проклятый день ей повторяют одну и ту же фразу: «Ты не подходишь на роль жены». Горькой, ржавой волной поднялся в груди смех — не весёлый, не лёгкий, а тот, что рождается на краю безумия.

Холс отпрянул, изумлённо вглядываясь в лицо девушки, смеющейся под ним. В его глазах читалось недоумение — словно он не мог поверить, что в этой униженной, измученной принцессе ещё теплится огонь.

— Неужели ты всерьёз думаешь, что я соглашусь спать с тобой? — её голос, хриплый и надтреснутый, звучал с ледяной ясностью. — Да лучше отдаться вакхалийским дикарям, чем лечь под трусливого предателя.

И она плюнула ему в лицо.

В глазах Холса вспыхнула ярость — настоящая, звериная, без прикрас. А Трианна вдруг с изумлением осознала: он действительно верил, что она упадёт перед ним на колени, рассыпаясь в благодарностях.

Жёсткие пальцы сомкнулись на её горле. Трианна захрипела, пальцы инстинктивно вцепились в его запястье, но силы были неравны.

— Неблагодарная тварь, — прошипел он, сжимая пальцы ещё сильнее, и припал к её губам в грубом, почти жестоком поцелуе.

Отвращение поднялось в ней волной, едва не вырвавшись наружу. Собрав последние крохи воли, Трианна резко дёрнула головой — и зубы её вонзились в его губу. Во рту появился металлический привкус крови.

Холс вскрикнул, отшатнулся, вскочил на ноги. Трианна перекатилась на бок, хватая ртом воздух, кашляя, растирая саднящее горло. Доживёт ли она сегодня до вечера?

Он занёс руку для удара — но тот так и не последовал.

Двери с грохотом распахнулись, впуская в комнату разъярённого вакхалийца. Мгновенно оценив обстановку, он подскочил к советнику и с силой отшвырнул его в противоположный конец комнаты. Холс ударился спиной о стену, со стоном осел на пол.

Знакомый Трианне вакхалиец быстро окинул её взглядом. Нахмурился, заметив, как она растирает шею, как прерывисто дышит.

— Никто не смеет трогать женщин Аджерхана, — произнёс он, обернувшись к Холсу. Голос звучал ровно, но в нём сквозила недвусмысленная угроза.

Холс вдруг рассмеялся — нервный, дрожащий смех. Поднялся на ноги, поднял руки в примирительном жесте. Бросил на Трианну взгляд, полный холодного обещания возмездия, и вышел. Вакхалиец последовал за ним.

— Постой! — прохрипела девушка.

Она села, опустив руки на колени, нервно теребя край юбки, задранной до колен. Вакхалиец обернулся, вопросительно глядя на неё.

— Как твоё имя? — вопрос вырвался неожиданно, и сама Трианна удивилась собственной смелости. Поспешно добавила: — Прости, я не должна была этого спрашивать.

Смущение накрыло её волной. Что это было? Откуда вдруг это желание узнать имя человека, принадлежащего к народу, уничтожившему её королевство?

— Чоксо, — коротко ответил он.

Трианна вздрогнула, но взгляда не подняла.

— Спасибо, Чоксо, — едва слышно прошептала она.

А на следующее утро Трианну и ещё шестерых девушек погрузили на телегу. В сопровождении отряда воинов они двинулись в сторону Вакхалии.

Единственным знакомым лицом среди них был Чоксо.

Девушек принцесса видела впервые. Они молчали, съёжившись, пряча глаза. Трианна никогда не призналась бы даже себе, что присутствие Чоксо дарило ей странное, почти необъяснимое чувство спокойствия. Может, он защитит её? Ведь он уже однажды встал на её защиту — против Холса.

Другие воины бросали на пленниц похотливые взгляды, но подходить не решались. Они перешёптывались, смеялись, время от времени опасливо поглядывая на Чоксо.

С тихим, протяжным скрипом телега тронулась в путь.

Трианна смотрела, как удаляется её родной город. Сердце сжималось от боли — острой, как лезвие, но слёз уже не было. Душа её словно окаменела, оставив лишь одно чувство — жгучую, неумолимую боль.

«Я вернусь. Я обязательно вернусь…»

Четыре дня пути — четыре долгих дня, в течение которых караван неспешно продвигался к границе Вакхалии. С каждым новым рассветом Трианна всё отчётливее видела, как глубоко пустили корни наездники в ирилльской земле.

Они были повсюду.

В городах и сёлах, где прежде кипела жизнь, теперь царила чужая воля. На лугах, где когда‑то мирно паслись стада коров и овец, теперь колыхались бескрайние табуны вакхалийских коней — словно живая волна, поглощающая привычный пейзаж.

Но это были не просто воины. Они пришли семьями — с жёнами, детьми, домашним скарбом. В нескольких деревнях Трианна замечала, как вакхалийские ребятишки играют с ирилльскими, смеются, возятся в пыли… пока из дома не выходила вакхалийка — и одним резким окриком не прогоняла местных детей прочь.

Они стали рабами в собственных домах.

Эта мысль жгла изнутри. Трианна понимала: за один день так глубоко проникнуть в страну невозможно. Их должны были заметить ещё на границе, доложить королю. Но этого не случилось.

Принцесса прокручивала в голове череду событий, словно перебирала хрупкие нити разорванного гобелена. Постепенно сквозь хаос обрывков проступала зловещая закономерность.

Сколько уже месяцев — а может, и лет — королю исправно докладывали лишь о тревогах на побережье. Бунты рыбаков, набеги пиратов, перебои с поставками соли… Но стоило речи зайти о делах в глубине королевства — всё неизменно сводилось к одной и той же, до боли знакомой фразе: «Всё хорошо».

Её пронзила ледяная догадка. Конфликты на побережье не были случайностью. Их поджигали, как сигнальные огни, чтобы ослепить двор, отвлечь внимание от подлинной угрозы. Пока все взирали на пылающий горизонт, кто‑то методично подтачивал корни королевства.