— Анна! — голос Нины ворвался в этот вихрь, как холодный ветер, пробивающийся сквозь раскалённую бурю.

Повелительница резко выдохнула, словно сбрасывая с себя тяжёлую, липкую шкуру ярости. Она отступила на шаг, убирая клинок, но не опуская взгляда.

Аджерхан снова рассмеялся — этот смех звучал теперь почти жалко, как последний всплеск угасающего пламени.

— Слабачка, — выплюнул он.

— Нет, — покачала головой Анна, и в её голосе не было ни оправданий, ни злости, только спокойная, окончательная твёрдость. — Я просто не хочу становиться таким же животным, как ты. Если и казнить, то по закону.

Она повернулась к своим людям, и в этом повороте была не слабость, а сила — та, что умеет сдерживать себя.

— Заприте их в темнице, — приказала она, и голос её прозвучал ровно, без надрыва, но так, что никто не посмел бы ослушаться.

***

Едва тяжёлые двери тронного зала сомкнулись за стражей, Анна рванулась прочь, будто сама атмосфера зала стала ей невыносима — тяжёлой, пропитанной злобой и старыми призраками. Коридоры мелькали перед глазами размытыми полосами: мраморные колонны сливались с тенями, позолота казалась тусклой, почти насмешливой. Стражи, и прежде всего Тавер, инстинктивно двинулись следом, готовые защищать, оберегать, не отпускать ни на шаг.

— Не думаю, что это хорошая идея. Безопасность… — начал было Тавер, голос его звучал твёрдо, но в нём сквозила тревога.

— Я сказала — не идти за мной! Это приказ! — резко оборвала его Анна, и в этом окрике не было ни гнева, ни раздражения — только стальная, выжженная изнутри решимость.

Тавер замер. Не слова остановили его — они были привычны, как приказы в бою. Его остановил её взгляд: холодный, отстранённый, будто из него на мгновение ушла вся жизнь. Таким взглядом смотрят сквозь человека, туда, где нет ни боли, ни надежды. В тот миг Тавер как никогда пожалел, что рядом нет Чоксо. Молчаливый вакхалиец всегда чувствовал, когда Анне нужны слова, а когда — тишина. Он умел быть рядом, не нарушая границ. Тавер тихо выдохнул, почти ругнувшись про себя, и остался стоять, сжимая кулаки, пока силуэт Повелительницы не растворился в полумраке коридора.

Анна летела по дворцу, не разбирая дороги, не замечая, как каблуки отбивают неровный, сбивчивый ритм по каменным плитам. Коридоры были ей знакомы до последней трещины — и в то же время чужды, словно она шла по развалинам собственного прошлого. Когда‑то эти стены сияли позолотой, лепнина казалась воплощением изящества, а воздух пах воском и цветами. Теперь всё это поблекло, покрылось серой пылью времени, будто само здание постарело вместе с её болью. Но Анна не видела ни обветшалых узоров, ни потускневшей краски — она видела только дорогу вперёд, туда, где можно было хоть на миг остаться наедине с собой.

Ноги сами вывели её в сад. Тропинка, когда‑то аккуратно посыпанная гравием, теперь поросла травой, а мраморные плиты кое‑где сдвинулись, будто земля пыталась сбросить с себя следы былого порядка. Анна шла, не глядя, пока не добралась до беседки — вернее, до того, что от неё осталось.

Это была та самая беседка, где в детстве она пряталась от дворцовых церемоний, где мама тихо напевала им с братом старые колыбельные, а лёгкий ветер приносил запах цветущей липы. Раньше за этим местом ухаживали садовники: плющ подстригали, чтобы он не забирался слишком высоко, столик полировали, лавочки держали ровными. Теперь плющ оплёл беседку плотным, почти непроницаемым покрывалом, столик раскололся, одна из лавочек лежала перевёрнутой, будто кто‑то в спешке опрокинул её и забыл.

Анна опустилась на уцелевшую лавку, подтянула колени к груди и уронила голову. Она сидела неподвижно, словно боялась, что любое движение разобьёт ту хрупкую тишину, которая наконец‑то опустилась на неё. Внутри всё ещё гудело, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Тихие, осторожные шаги нарушили эту тишину.

— Я же сказала никому не идти за мной, — не поднимая головы, глухо произнесла Анна.

— А я и не шла за тобой. Считай, просто заблудилась, — спокойно ответила Нина.

Советница тихо обошла беседку, будто давая Анне время привыкнуть к её присутствию, и присела рядом. Анна старалась не смотреть на подругу, будто боялась, что один только взгляд разрушит её хрупкое самообладание. Они сидели так долго, в тишине, которая не давила, а, напротив, укрывала, как тёплый плащ. И в какой‑то момент первая слеза скользнула по щеке Анны — тихо, беззвучно, как капля дождя. А потом слёзы потекли быстрее, и вскоре она уже рыдала, уткнувшись в плечо Нины, выплескивая всё, что копилось годами: боль, ярость, горечь, страх, одиночество. Нина не пыталась её успокоить банальными словами, не шептала пустых обещаний. Она просто держала её, гладила по спине, позволяя выплакать эту бурю до дна.

Когда на небе зажглись первые звёзды, к беседке бесшумно подошёл Тавер. Нина подняла глаза, приложила палец к губам, прося тишины. Анна спала, уткнувшись ей в колени, и её дыхание стало ровным, спокойным — будто буря наконец выдохлась. Нина тихонько гладила её по волосам, и в её движениях было столько тихой заботы, сколько бывает только у тех, кто знает чужую боль не понаслышке.

Тавер склонил голову, не решаясь нарушить этот хрупкий покой. Нина была одной из немногих, кто знал историю Анны от начала до конца — вместе с Чоксо они хранили её секреты, её шрамы, её слабости. И именно поэтому она понимала, что сейчас Анне нужно не слово, не защита, не приказ — ей нужен был просто тихий угол, где можно перестать быть Повелительницей и снова стать просто девушкой, которой больно.

Любимая фаворитка короля Астарина скользнула в свои покои, и тяжёлые двери тихо сомкнулись за её спиной, отсекая гул дворца — хотя и он не мог заглушить ту бурю, что бушевала за пределами стен. Ситуация на фронте складывалась хуже некуда. Армия Аркахаллы, прежде сохранявшая зловещее спокойствие и не предпринимавшая ни шага, вдруг сорвалась с места, словно натянутая тетива, наконец отпущенная. Под началом генерала Ардэна Таджа войска двигались стремительно и уверенно, вгрызаясь всё глубже в земли Астарина и сминая его отряды, будто те были не обученными воинами, а беспомощными муравьями под сапогом великана.

Положение осложнялось ещё и тем, что Эрадас в одностороннем порядке прекратил поставки оружия. Раньше Астарин мог покрыть свои нужды самостоятельно, но теперь нехватка ощущалась не только в вооружении — иссякали и запасы продовольствия. Обещанная помощь так и не пришла, и королевство оказалось брошено один на один с надвигающейся бурей. С каждым днём новости становились всё мрачнее, словно сама судьба нарочно собирала тучи над головой Григориана.

А вместе с ними темнело и настроение короля. Его ярость становилась всё более неукротимой, и уже не один придворный пал жертвой его вспышек гнева. Лишь одной удавалось хоть ненадолго укротить этот бушующий шторм — его любимой фаворитке.

Айлин устало провела ладонью по переносице, будто пытаясь стереть не просто усталость, а саму тяжесть происходящего, и опустилась за туалетный столик. Сдерживать дурной нрав короля, который день ото дня всё сильнее терял связь с реальностью, становилось невыносимо труднее. Если бы не травы, которые она тайно подмешивала в его питьё, сама она давно могла бы оказаться среди тех, кто не пережил очередной приступ его безумия.

Девушка осторожно сняла с шеи простое на вид ожерелье — серебряная цепочка и кулон‑капелька, ничем не примечательные. «Подарок почившей матушки», — так она объясняла его происхождение всем любопытным. Но в этой скромной вещице таился её главный секрет: внутри капельки хранились те самые травы, что помогали затуманивать разум короля, сглаживать острые углы его мыслей, направлять их в нужное русло. Сегодня ей пришлось воспользоваться этим дважды — Григориан становился всё неукротимее и требовал от неё всё больше внимания, всё больше присутствия, будто только её голос мог удержать его на краю пропасти.