Нина и Анна обменялись быстрыми, многозначительными улыбками.

— Но сейчас их здесь нет, — подмигнула Нина.

Щеки Одаша мгновенно залила алая краска. Он понял, на что намекают девушки, и от этого осознания стало ещё теплее — и неловко.

— Никто не удивится, если вы будете проводить ночи со своей любимой наложницей, — продолжила Нина, и в её словах не было ни тени насмешки — лишь холодный расчёт.

— Совсем скоро состоится День Вознесения, — вступила Анна, и голос её стал твёрже, словно высеченный из камня. — По традиции именно в этот день Повелитель может назвать имя истинного наследника. До сих пор им негласно были вы. Но есть подозрения, что в этот раз Повелитель назовёт имя вашего брата. И если Совет поддержит это решение, тогда изменить всё будет куда сложнее.

С каждым её словом плечи Одаша опускались всё ниже, будто на них легла невидимая, но тяжкая ноша. Он понимал: никто на Совете не встанет на его сторону. Возможно, кое‑кто из сторонников Садише выскажет возражения — но полагаться на это не стоит.

— Вы же понимаете, что всё это может не сработать? — спросил он уныло, и в его голосе прозвучала безнадёжность, словно он уже видел перед собой закрытую дверь.

Анна поджала губы. Время для сомнений прошло. Нужно было действовать — немедленно.

— Не волнуйтесь, господин, — произнесла она мягко, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Они переменят своё мнение о вас.

Одаш поднял на неё взгляд. Но в его глазах плескалось море обречённости и недоверия — словно он пытался найти в её словах опору, но не находил.

— Я уверяю — всё изменится после того, как вы выиграете на Турнире в День Вознесения, — произнесла Анна мягко, но с той непоколебимой твёрдостью, которая всегда пробивалась сквозь её нежность.

— Это невозможно! — Одаш резко вскочил, словно слова Анны обожгли его изнутри. В глазах — буря, в голосе — отчаяние. — Я никудышный боец! Воины поднимут меня на смех. Меня! Наследника, который даже меч держать толком не умеет…

Он запнулся, будто сам ужаснулся собственной слабости, прозвучавшей так обнажённо.

Анна не дрогнула. Шагнула к нему, и её ладони, лёгкие, но уверенные, легли на его сжатые кулаки. Тепло её прикосновений будто пробило ледяную корку, сковавшую его душу.

— Всё будет хорошо, мой господин, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Вас обучат всему необходимому.

— Как?! — он рванулся было назад, но она не отпустила. — Повелитель не допустит этого. Он никогда не позволит…

— Оставьте это мне, — перебила она, и в её голосе зазвучала такая спокойная, почти бесстрашная уверенность, что Одаш невольно замер.

Он заглянул в её глаза — и вдруг увидел там то, чего давно уже не видел в зеркале: силу. Не ту грубую, показную силу воина, а тихую, упорную мощь, способную сдвигать горы. И эта сила, словно ток, пробежала по его венам, разгоняя застойный холод сомнений.

Медленно, глубоко выдохнув, он опустился обратно на стул. Плечи чуть расправились. Взгляд, ещё влажный от смятения, уже искал в её лице опору.

— Сколько у нас времени? — спросил он наконец — не жалобно, не обречённо, а так, как спрашивают, когда уже готовы действовать.

— Три месяца, господин, — ответила Анна, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки — не радостной, но решительной. — И мы используем каждый из них.

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Анна и Нина бесшумно покинули покои Одаша. Верный Абби, словно тень, скользнул рядом — его молчаливое присутствие стало негласной гарантией, что их уход останется незамеченным.

В воздухе ещё витал сумрак ночи, а в головах — вихрь мыслей. План был обрисован, первые шаги намечены, обучение началось. Усталость тяжким грузом ложилась на плечи, но в сердцах теплилось странное, почти дерзкое удовлетворение: они взялись за дело.

— Я могу привести человека, который обучит мензина бою на мечах, — выдохнула Нина, заваливаясь на кровать Анны. Голос её звучал устало, но в нём ещё пульсировала энергия только что завершённого разговора. — Но вот что делать со стрельбой и верховой ездой?

Анна опустилась рядом, задумчиво прикусив губу. Сон наваливался, как тяжёлое одеяло, но она боролась с ним — слишком много ещё предстояло обдумать. Взгляд скользнул по расслабленному лицу Нины, и через миг тишину комнаты разбавило тихое сопение. Анна улыбнулась — едва заметно — и сама не заметила, как погрузилась в сон вслед за подругой.

***

Едва Анна успела погрузиться в краткий, тревожный сон — всего пара часов забытья, — её уже подняли. Впереди ждала подготовка к поездке в главный храм Рохана.

Этот день… Он вспыхивал в календаре раз в месяц, словно редкий алый цветок среди серых буден. Единственный день, когда женщинам гарема дозволялось переступить порог дворца, выйти за его высокие, неприступные стены. Но свобода эта была условной, дарованной лишь по воле махирад. Лишь те, кого она соизволит одобрить, могли ступить на городскую мостовую.

Негласное правило отсекало многих: право на выход получали лишь те, кто уже «принадлежал» мужчинам из властной верхушки. Для Анны это была третья такая поездка.

И смысл её выходил далеко за рамки простого выезда. В этот день двери главного храма открывались для всех нуждающихся. Здесь, под сенью древних колонн, женщины из гарема — рука об руку со жрецами — превращались в проводников милосердия: раздавали пищу голодным, помогали лечить больных, поддерживали тех, кто потерял надежду.

Для одних это был почёт — знак особого доверия и благосклонности. Для других — тяжкое испытание, почти наказание. Ведь порой приходилось сталкиваться с вещами, от которых сжималось сердце: грязь, боль, отчаяние, запахи недугов и нищеты.

Но Анна не жаловалась.

Она бралась за работу с таким искренним рвением, что это не могло не броситься в глаза. Ничто не вызывало в ней брезгливости: ни грязные раны, ни рваная одежда страдальцев, ни тяжёлый труд. Она отдавала себя без остатка — и это постепенно складывалось в нечто большее, чем просто доброе дело.

Среди простых людей о ней начали говорить. Сначала — шёпотом, осторожно, словно пробуя имя на вкус. Потом — всё громче, увереннее. Избранная старшего мензина… Женщина с большим и добрым сердцем.

Нина прислушивалась к этим отголоскам с холодной удовлетворённостью. Пока это были лишь первые ростки, но она знала: скоро слухи разойдутся по всей столице. И это сыграет им на руку.

А Тамише… Тамише всё это было ненавистно.

Она терпеть не могла эти выезды. Сама мысль о том, чтобы ступить за порог храма и окунуться в мир нищеты и страданий, вызывала у неё тошноту. А каждое новое упоминание Анны, каждое восторженное «она такая добрая», «она помогла», «она не побоялась» — словно острый шип, впивающийся в сердце.

Злость росла в ней, как чёрная волна, поднимаясь всё выше, грозя захлестнуть разум. Она не могла больше терпеть. Не могла смотреть, как другая купается в лучах славы, которую Тамиша считала своей по праву.

И тогда она приняла решение.

Пора. Пора привести в действие свой план. Пока Анна ещё не успела стать легендой — пока её доброе имя не укрепилось настолько, что его уже не разрушить.

***

После полудня Анна брела к своим покоям, едва переставляя ноги. Встреча с махирад, бесконечные сплетни, выбор тканей для новых нарядов — всё это казалось мелочами, пустяками, но высасывало силы, словно невидимый хищник. Пару часов сна оказались лишь жалкой подачкой уставшему телу.

Она шла, увлечённая разговором с Ферухе о шёлке и парче, и не заметила фигуру, застывшую у её дверей. Агна.

Всё произошло в мгновение ока.

Рыжая наложница резко оттолкнула Ферухе в сторону — та вскрикнула, пошатнулась. В тот же миг Агна схватила Анну за руку и рывком втащила в комнату.

Анна не успела даже вскрикнуть.

Толчок в спину — и она упала на пол, больно ударившись локтями. Агна обернулась, с грохотом захлопнула дверь перед носом опомнившейся Ферухе. Ключ в замке повернулся трижды — холодно, безжалостно, отрезая путь к спасению.