В зале он едва сдерживал себя. В груди бушевала двойственная жажда: сжать её в объятиях, осыпать поцелуями — и одновременно спрятать, заслонить от алчных, голодных взглядов, которыми её пожирали эти мужчины. Каждый из них смотрел на Анну так, словно она была не женщиной, а драгоценностью, которую хотелось присвоить.

Одаш тихо застонал и перевернулся на другой бок. В этот миг дверь едва слышно скрипнула, приоткрываясь.

Мгновенно — словно по звонку боевой тревоги — его рука нырнула под подушку, нащупала холодную рукоять кинжала. Пальцы сжались на металле. Все чувства обострились до предела. Он был готов к нападению.

Конечно. Отец или его наложница не могли оставить меня в покое.

Шаги — лёгкие, почти невесомые. Кто‑то замер у края постели. Одаш резко сел, вскинув оружие… и замер, ослеплённый нежданным видением.

Перед ним стояла Анна.

— Я сплю? — прошептал он хрипло, не веря своим глазам.

Она улыбнулась — мягко, почти нежно.

— Нет, мой господин, — ответила она. — Я взяла на себя смелость приказать вашим слугам не предупреждать о моём приходе.

— Что ты… — Одаш оборвал себя на полуслове.

Пеньюар скользнул с её плеч, упав к ногам бесшумной тенью.

Он резко выдохнул. Тонкая сорочка алого цвета — до неприличия открытая — едва скрывала то, что он так жаждал увидеть. Взгляд его блуждал по её фигуре, впитывая каждый изгиб, каждую линию. В штанах, в которых он обычно спал, стало невыносимо тесно. Он поспешно отвёл глаза, устыдившись своей реакции.

Только тогда он заметил, что всё ещё сжимает в руке кинжал. Одаш посмотрел на него с лёгким недоумением, будто не понимая, как тот оказался в его ладони. Быстро, почти стыдливо, убрал оружие под подушку.

— Тебе лучше уйти, — пробормотал он, по‑прежнему не глядя на неё.

Маленькая ладонь легла на его щеку — тёплая, невесомая. Она повернула его лицо к себе.

И тогда её губы — мягкие, сладкие, как мёд — коснулись его губ.

Всё самообладание рухнуло в одно мгновение. С тихим стоном он прижался к ней, впиваясь в её рот жадным, отчаянным поцелуем.

Утренний свет, пробиваясь сквозь ажурные занавеси, рассыпался по столу золотыми бликами. Одаш отложил ложку, прервав неспешную трапезу.

— Мне нужно съездить в порт. Вернусь только после обеда, — произнёс он, поднимая взгляд на Анну.

— Конечно, мой господин, — склонила голову девушка, едва уловимо улыбнувшись.

Сегодня у неё не было особых планов — вероятно, она провела бы день в компании Нины, изредка появляясь в гареме, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но… что‑то шевельнулось в душе — неудержимое желание увидеть мир за стенами дворца.

— Господин, — тихо окликнула она, и Одаш тут же обернулся. — Господин, могу я попросить вас?

— Для тебя — всё что угодно, душа моя, — ответил он без тени сомнения, и в его глазах вспыхнул тёплый свет.

— Могу ли я сопровождать вас в этой поездке? Я живу здесь больше года, но не считая выездов главный храм так ни разу не покидала стен дворца.

Действительно, так оно и было. Но эти выезды едва ли можно было назвать подлинными путешествиями.

В тот редкий день, когда женщинам гарема дозволялось покинуть его стены, столичная стража заблаговременно очищала улицы. Ни единый прохожий не смел оказаться на пути процессии — лишь вооружённые стражи, выстроившиеся вдоль дороги, да безмолвные слуги, державшие в руках длинные шесты паланкинов.

Сами же женщины передвигались исключительно в закрытых носилках. Плотные занавеси не пропускали ни луча света, ни малейшего проблеска внешнего мира. Всё, что они могли разглядеть, — это смутные тени, скользящие по шёлковой обивке, да редкие блики солнца, пробивающиеся сквозь ткань.

По прибытии в храм у них не оставалось времени на разглядывание окрестностей. Всё внимание, каждая мысль, каждое движение были обращены лишь к тем, кто нуждался в помощи: к больным, к сиротам, к обездоленным. Они раздавали милость, утешали, слушали — и в этой священной суете не было места любопытству.

А если кто‑то из них всё же пытался украдкой приподнять занавеску или выглянуть наружу — тут же раздавался тихий, но твёрдый окрик семмы Соен:

— Скромность, девушки. Скромность — вот что должно сиять в ваших глазах и отражаться в каждом жесте.

И женщины опускали взгляды, смиряя невольную тягу к неизведанному. Ведь скромность — одна из главных добродетелей обитательниц гарема. Таков закон. Такова их роль.

Одаш замер на мгновение, словно взвешивая её просьбу в ладонях. Затем улыбнулся — широко, искренне.

— Если ты действительно этого хочешь, то я буду только рад твоей компании, — сказал он, целуя её руку.

Завтрак завершился. Анна поспешила собраться, сердце её трепетало от предвкушения.

***

Как выяснилось, Одашу поручили встретить делегацию из Хорты — могущественного королевства, занимавшего большую часть Малого материка. Аркахаллу и Хорту разделял Элегейский пролив, но тесные экономические связи давно перешагнули водную границу. Хорта закупала руду, добываемую на северо‑востоке Аркахаллы, в огромных количествах.

В свою очередь, Хорта щедро одаривала Аркахаллу сокровищами своего мастерства: тончайшие ткани, словно сотканные из лунного света, и изысканные ароматы парфюмерии, способные пробудить в душе забытые мечты.

Корабли, гружённые рулонами шёлка и бархата, неспешно тянулись по проливу, неся с собой дыхание далёкой земли. В каждом полотне таилась история — то переливы горных рассветов, то нежность прибрежного тумана. А флаконы с духами, укутанные в мягкую ткань, хранили секреты трав и цветов, собранных под южным солнцем.

Однако, несмотря на взаимную выгоду, хортские купцы славились надменным нравом. С ними предпочитали не связываться без крайней необходимости. И хотя Одаш недавно одержал победу в Совете, отношение к нему оставалось прохладным. Неудивительно, что эту непростую миссию возложили на него.

Кортеж двинулся в путь. Впереди — двое стражей верхом на гнедых конях, за ними — Одаш на своём Чёрном Демоне, величественном и непокорном. Следом — ещё двое стражей и паланкин избранной наследника. Замыкал строй верный Чоксо, молчаливый и бдительный.

Они прибыли точно в срок. Корабль уже пришвартовался, и по сходням один за другим спускались пассажиры.

Одаш и стражи спешились. Анна вышла из паланкина, и её глаза широко раскрылись от изумления. Когда их только привезли в Аркахаллу, Анна пребывала в состоянии глухой апатии. Мир вокруг словно утратил краски и смысл — он проплывал мимо, не задевая её сознания.

Портовые причалы с их суетой и многоголосием, узкие улочки, караваны вьючных животных, пестрые лавки и крикливые торговцы — всё это осталось за гранью её восприятия. Она не поднимала глаз, не всматривалась в незнакомые лица, не отмечала ни красоты, ни уродства окружающего мира. Взгляд её скользил по предметам, не цепляясь ни за один из них, а мысли витали где‑то далеко — там, где ещё жили призраки прежней жизни.

Дорога ко дворцу промелькнула, как сон: качание паланкина, приглушённые голоса стражи, мерный стук копыт — всё слилось в монотонный поток, не оставивший в памяти ни единого яркого образа.

И вот теперь — словно по воле насмешливой судьбы — тот самый порт, который когда‑то прошёл мимо неё, предстал во всей своей ослепительной красе.

Солнце играло на глади воды, превращая её в россыпь золотых монет. Корабли с разноцветными парусами, словно птицы, застыли у причалов. Воздух был пропитан солью, пряностями и криками чаек. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, дети бегали между ящиками и тюками — жизнь бурлила, искрилась, дышала полной грудью.

Анна замерла, впервые за долгое время ощутив, как что‑то дрогнуло внутри. Вокруг царила суета: крики матросов, скрип канатов, запах соли и смолы, шум волн, бьющихся о пристань. Она жадно впитывала каждую деталь —за долгие месяцы она действительно оказалась за пределами дворцовых стен.