Стражи рассредоточились, образуя защитный круг. Анна подошла к Одашу и встала за его плечом — не как тень, но как опора. Этот жест был полон смысла: она не просто сопровождала его — она поддерживала, разделяла его бремя.

Одаш обернулся. В его взгляде, обращённом к ней, светилась благодарность. Он улыбнулся — коротко, но так, что в этой улыбке отразилось всё, о чём он не мог сказать вслух.

Их было трое — и каждый словно сошёл с полотна, изображающего три грани одной и той же надменной, чуждой души.

Первый — тучный мужчина с лысой, лоснящейся головой и маслянистыми, словно пропитанными жиром глазами. Он утопал в тяжёлых ярко‑жёлтых шелках, явно не предназначенных для палящего зноя столицы Аркахаллы. Солнце издевалось над ним: пот струился по лицу, капал с подбородка, скапливался в складках шеи. Он то и дело вытирал лоб платком — тщетно, ибо влага тут же возвращалась, будто насмехаясь над его усилиями.

Второй — полная противоположность. Высокий, худой, словно жердь, с вытянутым, хищным лицом. Острый нос, густые светлые брови, сведённые к переносице, придавали ему вид вечно недовольного стервятника. Светло‑русые волосы, стянутые в низкий хвост, блестели от жира. Он окинул окрестности беглым, презрительным взглядом, а затем сжал тонкие губы так, что они превратились в узкую, безжалостную линию.

Но третий… Третий приковывал взгляд.

На вид он был немногим старше Одаша. Его одеяние не кричало о богатстве, но ткань — тонкая, благородная — говорила сама за себя. Белые волосы, чуть темнее натурального оттенка Анны, свободно падали на плечи. При повороте головы в правом ухе вспыхнула золотая серьга — короткий, холодный блик. Зелёные глаза скользили по окружающему, подмечая всё, ничего не упуская. Но в отличие от спутников, он держал лицо под маской бесстрастности. Ни тени эмоций. Ни намёка на слабость.

И что‑то внутри Анны шепнуло: этот опаснее всех.

— Добро пожаловать в Дарамгет, уважаемые гости из Хорты! — произнёс Одаш, склоняя голову с достоинством, которое не нуждалось в подтверждении. — Меня зовут Одаш Баладжар. Я — истинный наследник Повелителя Аркахаллы, Джихиньяра Баладжара.

Послы обменялись взглядами — недоверчивыми, колючими.

— А разве наследника зовут не Магнеш? — бросил толстый, обращаясь к худому на родном языке, при этом растягивая губы в фальшивой улыбке, обращённой к Одашу.

Анна едва сдержала улыбку. Как вовремя я выучила этот язык.

Её учитель географии — выходец из Хорты — не зря тратил время. Теперь она могла слушать, не раскрывая себя. Могла видеть, как эти люди обнажают свою суть.

Она бросила короткий взгляд на Одаша. Он слегка нахмурился. Язык был ему незнаком — и это явно задевало.

— Магнеш — второй сын, — процедил худой, не убирая с лица гримасы отвращения. — У Джихиньяра двое сыновей. Хотя, говорят, старший слаб умом.

— Они были недалеки от правды, — хмыкнул толстый, снова прижимая платок к мокрому лбу.

— Что один, что второй — жалкие щенки своего брехливого отца, — добавил худой, уже не скрывая презрения.

Анна сжала пальцы в кулак, пряча их в складках одежды. Не сейчас. Не выдавай себя.

Ей хотелось ответить — резко, хлестко, чтобы стереть с их лиц эту надменную гримасу. Но она молчала.

Пусть говорят. Пусть покажут, кто они на самом деле.

— Благодарим за приветствие. То, что на встречу пришёл сам наследник, несомненно, честь для нас, — процедил толстый посол, растягивая губы в натянутой улыбке.

Его аркахаллонский был жалким подобием языка — слова коряво спотыкались, сливались, будто не желали подчиняться чужеземцу. Пока Одаш и хортский представитель обменивались ритуальными любезностями, Анна исподволь наблюдала за третьим послом. Тот по‑прежнему молчал, лишь зелёные глаза неторопливо скользили по окружению, подмечая каждую мелочь. Какую роль отвели ему в этой игре? — размышляла она.

— Смею заметить, уважаемый господин Одаш, что погода у вас невыносимо жаркая, — вновь раздался гнусавый голос толстого. — В прошлый раз нас встречали с прохладными паланкинами. А что теперь?

Тощий невольно провёл рукой по волосам, снова скривил губы, бросив злобный взгляд на безжалостное солнце. Анна уловила, как напряглись плечи Одаша. Он растерялся — это было видно по едва заметной заминке, по тому, как он сжал и разжал пальцы, словно пытаясь нащупать верный ответ.

Никто из Совета не предупредил его. Никто не объяснил, как вести себя с этими гордецами, что подготовить к их приезду.

Ситуация грозила обернуться катастрофой. Послы могли объявить себя оскорблёнными, донести до Повелителя своё недовольство — и тогда вся миссия, все хрупкие договорённости повисли бы на волоске.

Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Пусть накажут. Пусть осудят. Но я не позволю им унижать его.

Она сделала шаг вперёд — лёгкий, почти незаметный, но достаточный, чтобы привлечь внимание.

Три пары глаз обратились к ней — с разным оттенком удивления. Будто до этого мгновения её и вовсе не существовало в их мире. Тощий глядел с лёгким раздражением, толстый же — напротив — медленно, нескромно окинул фигуру с ног до головы, задержавшись на линии шеи, на изгибе талии.

— А что это за прекрасное создание рядом с вами, господин Одаш? — посол расплылся в улыбке, от которой у Анны по спине пробежал холодок.

Одаш нахмурился — негромко, но достаточно, чтобы выдать своё раздражение. Ему явно не понравился этот липкий, оценивающий взгляд.

Анна мягко коснулась его руки — едва ощутимое прикосновение, но оно возымело действие. Одаш выдохнул, плечи его чуть опустились. Она знала: он понял без слов. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.

— Позвольте представить вам госпожу Анну, мою избранную, — произнёс Одаш, твёрдо выдерживая взгляд толстого посла. В голосе его прозвучало недвусмысленное ударение на слове «мою», словно щит, ограждающий её от липких взоров.

— Если эта девка станет нашим приветственным подарком, то я готов стерпеть даже эту жару, — тихо, но отчётливо бросил толстый своему спутнику, не скрывая похотливой ухмылки.

— Говори за себя, — фыркнул тощий, однако в его взгляде мелькнуло то же нескрываемое вожделение.

Анна с трудом сдержала дрожь отвращения. Мерзкие… — пронеслось в её сознании. Их взгляды, их манеры — всё это воскресило в памяти образы иных, столь же самодовольных и бесстыжих. Воспоминания о прошлом обожгли душу, но дали ей силы — холодную, ясную решимость.

Она взвесила риски. Что ждёт меня за эту дерзость? Но мысль о том, что Одаш не позволит ей пасть, укрепила дух.

Плавным, почти небрежным движением Анна сняла покров, скрывавший лицо и волосы. Теперь она — избранная мензина, и право её открыто являть себя перед чужими мужчинами неоспоримо. Склонилась с изысканной грацией. Глаза опущены, на губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Из‑под ресниц она наблюдала за реакцией послов.

Нина может гордиться мной, — мелькнула гордая мысль. Даже вечно недовольный тощий теперь смотрел на неё иначе — пристально, жадно, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой сдержанной красотой.

— Позвольте мне присоединиться к словам своего господина и ещё раз поприветствовать послов Хорты, — произнесла она мягко, но с нескрываемой твёрдостью.

— О да, теперь мы видим, что ваша страна не только велика, но и прекрасна, — пробормотал толстый, всё так же коряво выговаривая аркахаллонские слова.

— Вы несомненно правы, — продолжила Анна. — Мой господин желал познакомить дорогих гостей с красотами столицы. Но боюсь, в паланкинах вы не увидите и десятой доли её великолепия.

Послы переглянулись. На лицах — тень сомнения, но и проблеск интереса. Взгляд их вновь обратился к Одашу — уже менее надменный, более благосклонный.

И тогда Анна заговорила совсем с другой интонацией — чётко, холодно:

— К тому же, мой любимый господин — сын своего отца, Повелителя, настоящий мужчина и истинный сын своего народа. А как известно, в Аркахалле в паланкинах передвигаются лишь женщины. Но если господам так уж сильно светит наше солнце и нет сил передвигаться верхом, то стоит лишь подождать — скоро прибудут столь желанные вам носильщики.