— Что случилось? — не удержался Сайс.

Жизнь в этом месте казалась ему настоящим фонтаном, бьющим через край.

Когда‑то его мир был тихим: дом с бабушкой, помощь нуждающимся, вечерние разговоры у костра. Потом пришли работорговцы — и всё превратилось в ад. Но именно тогда появилась Анна. Она не просто спасла его — она подарила ему жизнь, полную красок и неожиданных поворотов. И теперь эти дворцовые интриги казались ему почти увлекательными.

— Насколько я поняла, — продолжила Нина, — Бильшияр осмелилась обвинить в случившемся саму махирад. Ведь это именно она привела Танги Нын во дворец, и она же настояла на публичном суде. Ну и не стоит забывать о том, что…

— Она привела меня на место избранной Одаша, — закончила за неё Анна.

В этом был смысл.

Значит, пока эти двое выясняют отношения, они точно на время позабудут о самой Анне.

Остаётся только Джихиньяр.

Неожиданная догадка пронзила её сознание.

— А что, если они узнали, кто я есть на самом деле? — прошептала она, и голос её дрогнул.

Пока Анна крутила в голове обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала, Нина тихо поднялась со своего места. Плавным, почти кошачьим движением она приблизилась и мягко обняла Анну за плечи.

— Я не понимаю, почему ты так встревожена, — её голос звучал нежно, но в нём таилась стальная уверенность. — Всё идёт даже лучше, чем мы могли предположить. Не думаю, что им удалось каким‑то образом узнать твою настоящую историю.

Она чуть отстранилась, заглянула в глаза Анны, словно пытаясь прочесть там ответы на невысказанные вопросы.

— Люди на площади восхваляют вас с Одашем не потому, что ты — потомок какого‑то древнего рода. А за ваши деяния. За то, что вы никогда не оставляете нуждающегося без помощи. Возможно, Повелитель просто хочет успокоить народ?

Анна молчала. Слова Нины проплывали мимо, не находя отклика в её смятенной душе.

— Ты не думаешь, — продолжила Нина тише, почти шёпотом, — что, может… стоит отпустить всё это? Может, просто жить, наслаждаясь моментом? Ты слишком зацикливаешься на всём этом. А ведь сейчас есть вещи намного важнее остального.

В её голосе звенела потаённая тоска — глубокая, как бездонный колодец.

Да, Нина занимала не последнее место в дворцовой иерархии. В её руках были нити, способные вершить судьбы. Но ни власть, ни влияние не могли дать ей того, чего она жаждала больше всего.

Жизнь, которую навязала ей мать, оставила не только душевные шрамы. Нина никогда не сможет родить ребёнка. Это была цена, которую она заплатила, чтобы вырваться из проклятого места и занять нынешнее положение.

Анна, погружённая в водоворот собственных тревог, не заметила тени печали на лице подруги. Её руки невольно легли на чуть заметный животик. И тогда — впервые за долгое время — в сердце затеплилась искра. Тёплая, незнакомая, почти пугающая нежность.

— Может, ты и права, — прошептала она, глядя в пустоту, где, казалось, таились ответы на все вопросы.

***

Три дня спустя столица пылала в праздничном убранстве.

Свадьба наследника Повелителя Одаша Баладжара и свободной девушки Анны стала событием, которого город ждал, словно глотка свежего воздуха.

Улицы заполнили толпы. Люди кричали поздравления, размахивали самодельными знамёнами, бросали в воздух лепестки цветов. Смех, музыка, звон бокалов — всё сливалось в единый, ликующий гимн жизни.

Празднование длилось до рассвета. По традициям правящего рода свадьба члена семьи должна была отмечаться не меньше пяти дней, но ни Анна, ни Одаш не испытывали огорчения от столь скромного торжества.

Для них этот день был не о пышности и церемониях.

Главный храм Рохана утопал в свете.

Тысячи свечей дрожали в золотых подсвечниках, рождая причудливую игру теней на древних стенах. Воздух был напоён благовониями — терпким ладаном, сладким мирром, едва уловимой ноткой сандала. Казалось, сам дух Рохана витал под сводами, наблюдая за тем, что должно было свершиться.

Анна и Одаш стояли перед алтарём — два силуэта, очерченные пламенем свечей. Их пальцы переплелись, словно корни древнего дерева, сросшиеся в нерушимом союзе.

Вокруг — молчаливый полукруг свидетелей.

Совет Повелителя — лица каменные, взгляды острые, как лезвия. Сам Джихиньяр Баладжар восседал на почётном месте, его профиль вырисовывался в свете высокого окна, словно изваяние из чёрного мрамора.

Бильшияр и Тамиша не явились. Их отсутствие висело в воздухе, как незримая тень, но ни Анна, ни Одаш не обратили на это внимания.

Садише была здесь.

Она стояла чуть поодаль, прямая, как копье, лицо — маска невозмутимости. Но в уголках глаз, в едва заметной складке между бровей читалось то самое недовольство, которое она тщетно пыталась скрыть. Её планы, её расчёты — всё пошло прахом.

Младший мензин сопровождал молодых к алтарю. Его лицо было бесстрастно, но в глубине зрачков тлел невысказанный протест. Это последнее, чему он хотел быть свидетелем. Но долг обязывал — и он выполнял его с холодной, почти механической точностью.

Жрец начал обряд.

Его голос, низкий и гулкий, наполнял храм, отражаясь от каменных стен, сплетаясь с эхом прошлых молитв, прошлых клятв.

— Обещаешь ли ты, Одаш Баладжар, хранить и защищать эту женщину, делить с ней радости и горести, пока смерть не разлучит вас?

— Обещаю, — голос Одаша звучал твёрдо, без тени сомнения.

— Обещаешь ли ты, Анна, быть верной этому мужчине, поддерживать его в испытаниях, любить его в радости и скорби, пока смерть не разлучит вас?

Анна подняла взгляд на Одаша. В его глазах она увидела всё, что ей было нужно: любовь, силу, обещание будущего.

— Обещаю.

И в тот миг, когда священник произнёс: «Отныне вы — муж и жена», мир вокруг словно замер.

Тишина.

А затем — звон колоколов.

Он ворвался в храм, как поток весеннего ветра, как ликующий гимн, как обещание новой жизни.

Отныне её звали Анна Баладжар.

Законная жена наследника Джихиньяра Баладжара, Повелителя Аркахаллы.

Но для неё это имя значило куда больше.

Это было имя свободы.

Имя будущего, которое они создавали вместе.

Анна была на седьмом месяце беременности.

Её живот, округлый и величественный, словно чаша, хранящая самое драгоценное сокровище, мягко выступал под лёгкими тканями платья. Несмотря на то что это была её первая беременность, Анна переносила её с удивительной лёгкостью. Тошнота и головокружение, мучившие её в начале, отступили уже к пятому месяцу — и теперь она могла в полной мере наслаждаться этим особым состоянием, ощущая, как внутри неё бьётся новая жизнь.

Она по‑прежнему раз в месяц посещала храм. Но теперь её роль изменилась: вместо того чтобы участвовать в обрядах, она занималась раздачей еды. И лишь тем, кто был здоров, — Анна не могла позволить себе рисковать.

Люди замечали это. Видели, что жена наследника, несмотря на своё положение, не забывает о них. И любовь их к ней лишь крепла — теперь в их взглядах читалось не просто уважение, а почти благоговейная нежность.

Одаш тем временем всё глубже погружался в государственные дела. Он уже прочно вошёл в совет Повелителя, и Джихиньяр всё чаще прислушивался к его словам. Это вызывало растущее недовольство Бильшияр — её истерики становились всё яростнее. После одной из них Повелитель не сдержался: резко осадил её и на время перестал звать в свои покои.

Манеш, младший мензин, тоже стал холоднее с матерью. Это подкосило её. Она растеряла былое влияние и теперь затаилась, словно змея, готовящаяся к новому броску.

Садише, напротив, радовалась переменам. Благополучное течение беременности Анны словно смягчило её сердце. Она по‑прежнему требовала от Нины следить за будущей матерью, но теперь хотя бы перестала размышлять о том, как бы избавиться от неё.

Анна сидела в тени деревьев в дворцовом саду.

Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая по траве золотые блики. Воздух был напоён ароматом цветущих жасминов и свежей зелени. Чем больше становился её живот, тем труднее ей было передвигаться, но лекарь Набирах — наставник Сайса, который продолжал наблюдать за её состоянием, — настаивал на недолгих прогулках.