Анна отставила чашку, ответила ему тем же.

— Мой господин как‑то странно на меня смотрит, — лукаво произнесла она, склонив голову набок.

Одаш покачал головой, шагнул к ней. Опустился на пол у её ног, взял её руки в свои, нежно поцеловал каждую ладонь.

— Душа моя, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх, — ты хоть представляешь, что ты сделала? Представляешь, что значишь для меня? Ты не просто подарила мне признание отца, власть… Ты вернула мне веру в себя. Дала смысл в жизни. И… — его рука медленно легла на её живот, — подарила самое главное, что может быть у человека.

***

Утро следующего дня началось с неожиданного известия.

За Анной снова пришли.

Приказ Повелителя Джихиньяра: немедленно явиться в тронный зал.

Ферухе взволнованно схватила её за руку. Пальцы дрожали. Анна накрыла её ладонь своей — мягко, успокаивающе.

Я здесь. Мы вместе.

И в этом прикосновении было больше силы, чем в любых словах.

Тронный зал дышал напряжением.

Несмотря на ранний час, здесь собрались все: совет Повелителя, семья в полном составе — и сам владыка Аркахаллы, восседавший на троне с непоколебимой грацией хищника, готового к прыжку.

Анну поставили в центре зала — одинокую, хрупкую фигуру посреди моря взглядов.

Одаш рванулся к ней, но стражи мгновенно преградили путь. Его глаза, полные тревоги, нашли её взгляд. В этот миг чья‑то рука — твёрдая, уверенная — опустилась на его плечо.

Айшир Анаташ.

Что‑то прошептал на ухо. Одаш замер, затем медленно расслабил сжатые кулаки. Встретившись с Анной взглядом, он выдавил улыбку — слабую, но полную немого обещания: «Я здесь. Я с тобой».

Анна стояла прямо.

Спина — как стальной стержень. Взгляд — не дрогнул, не спрятался. Внутри всё трепетало, но она держала себя в руках, словно боясь, что малейшая слабость разрушит хрупкий баланс этого момента.

Главный евнух провозгласил её имя — громко, отчётливо, чтобы каждый в зале осознал: вот она, та, о ком говорят.

Анна двинулась было в поклоне, но Повелитель остановил её жестом — лёгким, почти небрежным.

— Не нужно поклонов. Ты носишь моего внука. Побереги здоровье, — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе, как удар гонга.

В зале прокатился шёпот.

Тамиша и Бильшияр едва сдерживали ярость — их губы искривились в беззвучном шипении. Садише лишь приподняла бровь, скрывая бурю мыслей. Почему сын собрал всех здесь? Зачем привёл эту девчонку?

Вчера город гудел до глубокой ночи. Народ — простой, неукротимый — прославлял старшего мензина и его избранную. За что? За лекарский пункт? За раздачу еды в бедных кварталах? Или за что‑то большее, что ускользало от её понимания?

Садише поклялась: она разгадает эту загадку.

Повелитель поднялся.

Шёпоты стихли мгновенно. Все взгляды приковались к нему.

— Я, Джихиньяр Баладжар, Повелитель Аркахаллы, своим словом дарую рабыне Анне свободу, — каждое слово звучало, как чеканный удар молота.

Анна замерла.

Она ослышалась?

Но к ней уже приближался старший евнух. С почтительным поклоном он коснулся её шеи, снял ремешок — тот самый, что давно заменил рабский ошейник.

Когда полоска кожи покинула её кожу, Анна невольно прикоснулась к освобождённому месту. Невероятно.

Казалось, метка рабства навеки въелась в её кожу — словно выжженный знак, ставший второй природой. И вот он исчез… но что это значит? Она замерла, пытаясь уловить в себе отголосок чувства, что должно было вспыхнуть в этот миг.

В душе бушевал вихрь. Радость? Страх? Недоверие? Всё слилось в единый поток, рвущий сердце на части. «Неужели… свободна?» — мысль, робкая и дерзкая одновременно, пробилась сквозь хаос.

Она родилась хозяйкой своей судьбы. Но в один проклятый миг всё рухнуло. Годы унижений, ночей, пропитанных дрожью, дней, выжженных отчаянием, — всё это оставило в душе глубокие рубцы. И теперь… одним словом? Одним росчерком пера? «Правда ли это? Или мой разум, измученный годами тьмы, дарит мне ложную надежду?»

Сомнения оплетали сознание, как ядовитые лианы. «Может ли человек обладать такой властью — ломать, а затем… возвращать? Или это иллюзия, сладкий обман, чтобы снова ударить больнее?»

Она обернулась к Одашу — в поисках ответа, опоры, хоть чего‑то, что объяснило бы происходящее.

Его глаза отражали её смятение. Радость. Подозрения. Почему?

Лишь айшир Анаташ оставался невозмутим — в его глазах таилась усмешка, скрытая в пышной бороде.

— Сын мой, Одаш, — голос Повелителя разрезал тишину.

Одаш шагнул вперёд, встал рядом с Анной.

— Повелитель, — склонил голову наследник.

— Прими мой приказ, — слова упали, как камни. Одаш напрягся. — Одаш Баладжар, наследник Повелителя Джихиньяра Баладжара, обязан жениться на девушке Анне, даровав ей имя — Анна Баладжар.

Пальцы Одаша непроизвольно сжали её руку. Оба выглядели потерянными — почти смешными в своей растерянности.

Но когда смысл сказанного достиг их сознания, они переглянулись.

В глазах Одаша Анна увидела непролитые слёзы.

***

Анна металась по покоям — как зверь в клетке.

Шаги эхом отдавались в тишине, но не приносили облегчения.

Ферухе, Сайс и Чоксо пытались успокоить её — мягко, настойчиво. Но все их слова разбивались о стену её тревоги. Наконец, они отступили, оставив её наедине с вихрем мыслей.

Чоксо замер у дверей — невозмутимый, будто происходящее его не касалось.

Сайс опустился на софу, уронив голову на руку. В другой он сжимал чашку чая с ромашкой — на случай, если Анна всё же решит взять себя в руки.

Ферухе устроилась у окна, занявшись вышивкой. Движения её рук были размеренными, но взгляд то и дело возвращался к Анне.

Тишина.

Только стук сердца, громкий, как барабан, наполнял комнату.

Дверь тихо скрипнула — и в комнату вошла Нина.

Они не виделись с того самого момента, как Анну доставили на площадь. Тогда наложница тут же вернулась к махирад — отчитываться. Докладывать обо всём, чем занималась Анна, что говорила, как держалась. Лишь теперь, когда Садише пребывала в дурном расположении духа, Нине удалось ускользнуть.

— О, во имя Рохана, — выдохнула Ферухе, на миг оторвавшись от вышивки, — может, хоть тебе удастся успокоить её.

Нина вскинула бровь, перевела взгляд с Ферухе на Анну, затем неспешно подошла к софе и опустилась рядом с задумчивым Сайсом.

— И давно она так? — поинтересовалась Нина, потянувшись к персику в вазе.

Сайс следил за метавшейся по комнате Анной — взгляд его был полон тихой тревоги.

— Уже пошёл второй час, — вздохнул он.

— А почему?

Нина подкинула персик, ловко поймала и принялась крутить в пальцах. Сайс невольно засмотрелся на её движения — плавные, почти завораживающие.

Анна вдруг замерла напротив них.

— Что‑то точно произошло, — её голос прозвучал резко, почти отчаянно. — Повелитель что‑то задумал… или нет. Садише! Это точно её рук дело. Она наверняка хочет использовать меня в своих целях.

— Не думаю, — лениво протянула Нина.

Анна нахмурилась.

Нина перестала вертеть персик. Сайс, словно очнувшись от наваждения, отвёл взгляд.

Уловив момент, когда Анна наконец остановилась, он быстро всунул ей в руки чашку с чаем и почти насильно заставил сделать пару глотков.

Лишь когда чашка опустела наполовину, Анна осознала, что пьёт. Бросив на Сайса хмурый взгляд, она вернула ему чашку и вновь обратила всё внимание на Нину.

Наложница с явным удовольствием надкусила персик, но, почувствовав на себе пристальный взгляд Анны, тяжело вздохнула и отложила фрукт.

— Я уже сутки слушаю её причитания и ругань на ваши головы, — начала Нина, и в её голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Всё это явно не входило в планы махирад. Она, конечно, хотела, чтобы старший внук сдвинул с пьедестала младшего, но то, что удалось сделать вам двоим, превзошло все её ожидания. — Она сделала паузу, словно взвешивая слова. — К тому же, махирад сейчас занята куда более важным делом — поставить на место зарвавшуюся Бильшияр.