Служанки принялись разливать чай, раздавая чашки с почтительными поклонами. Рунна обходила присутствующих, предлагая печенье — румяное, с золотистой корочкой, пахнущее домашним уютом.

Чашка чая и печенье достались и Анне.

Но она не спешила пригубить напиток. Не торопилась отломить кусочек печенья. Просто держала чашку в руках, наблюдая, как пар вьётся над поверхностью.

Садише заметила это мгновенно.

— Отчего же вы не пьёте? — её голос звучал ласково, но в нём таилась сталь. — Госпожа, не обижайте старую женщину, отказавшись от её угощенья.

Анна улыбнулась — спокойно, почти безмятежно. Не отрывая взгляда от Садише, следившей за каждым её движением, сделала первый глоток.

В этот момент госпожа Анирыл, наблюдавшая за матерью, нахмурилась. Она увидела, как Садише внезапно напряглась, сузив глаза, впиваясь взглядом в Анну. Но насмешливую улыбку, тронувшую губы жены Повелителя, Анирыл не заметила.

«Что происходит? Мне показалось?» — пронеслось в голове Садише.

Дочь позвала её, увлекая в разговор. Остальные, словно по негласному соглашению, занялись своими делами — кто‑то пригубил чай, кто‑то откусил печенье, кто‑то перешёптывался, не замечая, как в воздухе сгущается тревога.

Первой неладное почувствовала девочка — внучка Садише. Она всё это время украдкой наблюдала за Анной, восхищаясь её спокойствием и достоинством.

И вдруг — Анна схватилась за горло.

Хрип, рваный, страшный, разорвал тишину.

— Госпожа? — испуганно позвала девочка.

Все обернулись.

Анна начала синеть. Её пальцы вцепились в горло, глаза расширились от ужаса. Чашка выпала из рук, чай растёкся по платью, но ей было не до этого. Она хрипела, задыхалась, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие.

Ферухе, стоявшая рядом, вскрикнула и бросилась к ней.

— Лекаря! Немедленно приведите лекаря! — голос Нины взлетел над садом, резкий, как удар бича.

Суета.

Кто‑то вскочил, кто‑то закричал, кто‑то бросился к выходу, только мешая. Девочка разрыдалась, закрыв лицо руками.

На крик Нины примчался Чоксо — он был неподалёку. В одно мгновение оценил ситуацию, подхватил Анну, уже потерявшую сознание, на руки и рванул к выходу. Ферухе метнулась следом.

— Всем стоять на своих местах, пока не прибудет стража! — голос Нины прозвучал как приказ. — Была отравлена жена самого Повелителя. Преступник не останется безнаказанным.

Амалия, всё ещё сжимавшая в руках чашку с недопитым чаем, вдруг швырнула её прочь — резко, с визгом, словно в руках у неё оказалась ядовитая змея.

— Что здесь происходит?

Голос советника Анаташа ворвался в хаос, как клинок в мягкую плоть — резко, неожиданно, властно.

Он шёл мимо сада, привлечённый неясным шумом: вскрики, суетливые шаги, перепуганные голоса. Любопытство заставило свернуть к беседке — и вот он стоит посреди сцены, которую никак не ожидал увидеть.

— Госпожу Анну отравили! — выпалила Нина, не дожидаясь вопросов. — Она начала задыхаться и упала без сознания после того, как выпила чай.

— Да что ты себе позволяешь?! — Анирыл вскочила так резко, что её шаль соскользнула с плеч. — Как ты смеешь обвинять мою мать?!

— Госпожа Анирыл, — голос Анаташа прозвучал, как удар хлыста, — уделите внимание лучше своей дочери.

Он обернулся к Нине, и в его взгляде не было ни тени сомнения — только холодная рассудительность.

— Не стоит делать поспешных выводов, — произнёс он, но в тоне не звучало снисхождения. Это был приказ — сдержаться, не разжигать пламя раньше времени.

В сад вбежали стражи. За ними — помощник лекаря, бледный, но собранный. Он поклонился, едва переступив порог.

— Меня прислали проверить, что пила госпожа Анна, — проговорил он, глядя на Нину.

Она тут же указала на чашку — ту самую, что упала с колен Анны, оставив на мраморных плитах беседки тёмное пятно чая.

Помощник лекаря поклонился снова. Поднял чашку, осторожно осмотрел. В ней ещё оставалось немного жидкости — капля, но и этого достаточно.

Поставив чашку на стол, он достал из ящика, принесённого с собой, небольшой мешочек. Внутри — серебряные бусины, маленькие, почти невесомые. Древний, но верный способ проверить яд.

Две бусины опустились в остатки чая. Он слегка потряс чашку, затем осторожно вынул их и положил на заранее подготовленную тряпицу.

Секунды тянулись, как вечность.

И вот — бусины потемнели.

Сначала едва заметно, потом — неотвратимо, словно поглощая в себя саму тьму.

— Это определённо яд, — произнёс помощник лекаря тихо, но так, что слова прозвучали, как приговор.

Он собрал свои вещи, поклонился и ушёл — торопливо, почти бегом, чтобы вернуться к лекарю и доложить.

— Немедленно заняться расследованием, — приказал Анаташ стражам, и голос его не допускал возражений.

— В гареме мужчины не имеют права бродить, — напомнила Нина, и в её тоне сквозила холодная усмешка. — Но есть человек, который вправе вести расследование самостоятельно — махирад.

Айдан Баладжар поднялась со своего места.

И это была уже не та тихая, неуверенная женщина, которую все привыкли видеть. В её глазах — сталь. В движениях — решимость. Угроза жизни Анны ударила по ней, как ушат ледяной воды, пробудив что‑то давно забытое.

Даже злое шипение Садише — тихое, ядовитое — не смогло её остановить.

— Я возьму это на себя, — произнесла она, и слова её прозвучали как клятва.

Все разошлись — быстро, деловито, каждый зная свою роль.

Стражи оцепили сад. Служанки собирали вещи. Анирыл увела дочь, всё ещё всхлипывающую. Садише, с лицом, застывшим в холодной маске, удалилась последней, бросив на Нину взгляд, полный невысказанной угрозы.

Но никто не заметил.

Никто не увидел.

Едва заметную победную усмешку, тронувшую губы Нины.

Всё идёт по плану.

***

Тишина.

Тяжёлая, вязкая, пропитанная запахом лекарственных трав и едва уловимым привкусом страха.

Комната Анны.

Здесь, словно стражи у ложа умирающей королевы, замерли те, кто был ей верен: Ферухе с бледным, застывшим лицом; Нина, скрестив руки, — её глаза не мигая следят за каждым движением; Сайс, не отходящий от кровати ни на шаг; и даже Чоксо, обычно невозмутимый, сейчас сжимающий рукоять меча так, что побелели пальцы.

Анна лежала неподвижно.

Дыхание — едва заметное, прерывистое. Кожа — бледная, почти прозрачная, с синеватыми тенями под глазами. Казалось, сама жизнь медленно выскальзывает из неё, капля за каплей.

Лекарь ушёл лишь недавно.

Ушёл, оставив после себя запах горьких настоев и короткий наказ помощнику:

— Как только она откроет глаза — беги за мной. Немедленно.

Всё, что можно было сделать, уже сделано.

Теперь оставалось лишь ждать.

И молиться.

Сайс первым заметил перемену.

Он не спал. Не ел. Не отходил от кровати. Его взгляд, пристальный, как у охотника, следящего за добычей, не упускал ни малейшего движения.

И вот — ресницы Анны дрогнули.

Едва‑едва, словно крылья мотылька в предсмертной агонии. Но этого хватило.

— Она… — голос Сайса дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Она приходит в себя!

Ферухе всхлипнула, прижав ладонь к губам. Нина резко выпрямилась, глаза её вспыхнули. Чоксо сделал шаг вперёд, словно готовясь защитить госпожу даже от самой смерти.

Когда Анна распахнула глаза, Сайс уже был рядом — словно тень, неотступно следующая за ней. Она даже не успела шевельнуть губами, а в её ладони уже оказался стакан с прохладной водой.

— Спасибо, Сайс, — выдохнула она хрипло, с трудом выталкивая слова.

Но в ответ — лишь молчание.

Парень сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Брови хмуро сдвинулись, превратив лицо в маску сдержанного гнева. Помог ей опуститься на подушки и резко отвернулся, будто не мог больше смотреть.

Анна перевела взгляд на Ферухе.

Та поняла без слов.