— Спой мне, — произнёс он так тихо, что она едва расслышала.

— Спеть? — переспросила Анна, не веря своим ушам.

— Да, моя фея… — повторил он, и в этих словах было всё: и тоска, и надежда, и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как дуновение ветра в ночной тишине.

***

Магнеш рубил деревянный столб — яростно, с остервенением, будто в каждом ударе стремился изгнать из себя душившую его боль. Меч с глухим стуком вонзался в древесину, а в душе юноши бушевала буря: гнев, обида, недоумение.

Он пытался поговорить с матерью, выпытать у Бильшияр, что именно имела в виду Анна. Но та даже не пожелала его слушать. А когда он спросил о девушке, которую изначально готовили для Одаша, она вдруг вспыхнула гневом, накричала на него и выгнала прочь.

Ещё один удар — и острая боль пронзила руку. Магнеш замер, тяжело дыша, опустил меч. Пот струился по его лицу, смешиваясь с горечью разочарования.

И вдруг — тихий, волшебный голос коснулся его слуха.

Он совсем забыл, что сегодня Садише приказала подготовить новые покои для Одаша — прямо рядом с его комнатой. Теперь, осознав, что она находится всего в нескольких шагах от него, он замер, прислушиваясь.

Это была та самая песня. Та, что она пела в беседке, когда лучи заходящего солнца золотили её волосы, а руки порхали над тканью, словно крылья птицы. Он вспомнил её удивление и смущение, когда он подарил ей цветок лотоса — нежный, хрупкий, как её улыбка.

Перед глазами всплыл её образ: склоненная голова, полузакрытые глаза, голос, льющийся, как ручей. В груди что‑то сжалось, болезненно и сладко одновременно.

— Прости, брат, — прошептал он, обращаясь к невидимому собеседнику, к самому себе, — но, кажется, я не смогу сдержать данное тебе слово…

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли перед грозой. В них было признание поражения, но и нечто большее — пробуждение чувства, которого он не ждал, не звал, но которое теперь заполняло его целиком, вытесняя всё остальное.

— Ну, как твои дела? — Нина легко махнула рукой и тут же опустилась на диванчик рядом с Анной.

Потянувшись, наложница взяла с блюда яблоко — словно по привычке, словно этот жест был для неё чем‑то вроде ритуала. Анна давно подметила: Нина неизменно тянулась к фруктам, где бы их ни увидела. Особенно к яблокам. То ли питала к ним особую слабость, то ли просто любила ощущать их гладкую прохладу в ладонях.

Они сидели в общем зале гарема. За их спинами, почти незаметные, замерли Ферухе и Абби. С тех пор как статус Анны изменился, ей полагалась служанка — и она, не раздумывая, назвала имя подруги. Нина же позаботилась, чтобы Ферухе, аркахаллонка по происхождению, получила это место без проволочек. Та, в свою очередь, искренне обрадовалась и без колебаний дала клятву служить Анне. С тех пор она исполняла свои обязанности с усердием и преданностью.

— Если тебе так интересно, то мой ответ всё тот же, — ответила Анна, небрежно пожав плечами.

— Однако… — выдохнула Нина, но Анна лишь молча повторила жест — лёгкий, почти равнодушный взмах плеч.

С момента пинайта минуло уже два месяца. И всё это время Одаш ни разу не прикоснулся к своей избранной.

Анна видела: его тянет к ней. В его взгляде, в едва уловимых движениях, в паузах между словами читалось нечто большее, чем простое любопытство или долг. Он чувствовал — это было очевидно. Но что именно?

Сама же она… втайне радовалась такому положению дел. Несмотря на ту ночь с Ардэном, страх всё ещё жил в её душе — тихий, цепкий, готовый в любой миг ожить, сковать тело, затмить разум. Каждый день она приходила в покои господина, садилась на край огромной кровати. Одаш опускал голову ей на колени, закрывал глаза, а она начинала петь, перебирая пальцами его мягкие волосы. В эти мгновения мир сужался до них двоих: её голос, его дыхание, тепло его тела.

Махирад, напротив, не скрывала своего довольства. Она уже мысленно видела, как в скором времени в роду Баладжар появится наследник. Она не догадывалась, что за закрытыми дверями покоев её внука всё обстоит совсем не так, как она рассчитывала.

Нина не раз предупреждала Анну: если махирад узнает, что Одаш до сих пор не воспользовался своим правом мужчины, последствия будут непредсказуемыми.

— Вчера я видела Тамишу, — тихо, почти сквозь зубы, проговорила Нина. — Она снова крутилась рядом с Одашем.

Анна промолчала.

Дочь Повелителя оказалась на редкость упрямой. Она не сдавалась, продолжая искать способы привлечь внимание брата. Свои действия она оправдывала «сестринской любовью», хотя всем — кроме, пожалуй, самого Одаша — было ясно: за этим кроется нечто большее.

Однажды махирад уже вызывала Тамишу на разговор. Но та, не дрогнув, ответила, что всего лишь хочет быть дружелюбнее с братом, которого здесь никто не желает видеть. Её слова звучали правдоподобно, но в них таилась тень вызова — едва уловимая, но ощутимая.

Будто уловив, что речь зашла о ней, в зал величественно вошла Тамиша — в окружении свиты служанок, словно маленькая королева в своём миниатюрном дворе.

Все присутствующие мгновенно поднялись, склоняя головы в почтительном приветствии дочери Повелителя. Проходя мимо Анны и Нины, Тамиша едва замедлила шаг — лишь на миг задержалась, бросив на избранную взгляд, полный нескрываемого торжества. Губы её искривила усмешка — тонкая, ядовитая, как лезвие скрытого клинка. Мимолётный взгляд в сторону Нины — и она продолжила путь, устремившись к своему излюбленному месту у окна.

— Не нравится мне её взгляд, — тихо, сквозь зубы, произнесла Нина, когда они снова опустились на диван.

Анна молча кивнула. Она украдкой взглянула на Тамишу, но та уже полностью погрузилась в беседу с наложницами — смеялась, жестикулировала, казалась беззаботной. Ни единого взгляда в их сторону. Но Анна не могла избавиться от тягостного ощущения: словно над головой сгущались тучи, обещая скорый ливень неприятностей.

Погружённая в тревожные мысли, она не заметила, как рядом бесшумно возник слуга.

— Госпожа Бильшияр желает видеть избранную Анну, — произнёс он, склонившись в почтительном поклоне.

Анна встрепенулась, переглянулась с Ниной. В глазах подруги читалось то же немое предупреждение: «Вот оно. То, чего мы боялись».

Не говоря ни слова, Анна поднялась. Уходя, она не увидела — но могла бы почувствовать — тот предвкушающий, острый взгляд, который Тамиша метнула ей вслед.

***

Покои старшей наложницы поражали роскошью — даже в сравнении с владениями махирад. Здесь всё дышало властью: тяжёлые шёлковые занавеси, инкрустированные драгоценными камнями светильники, ковры, сотканные будто из лунного света.

Бильшияр восседала в мягком кресле, держа в руке кубок с вином. Когда слуга объявил о приходе Анны, она даже не повернула головы — словно присутствие избранной не заслуживало её внимания.

— Вы желали меня видеть, госпожа? — голос Анны звучал ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел.

Бильшияр нарочито медленно поставила кубок на низкий столик. Движение было плавным, почти гипнотическим — как у хищницы, играющей с добычей. Наконец она обернулась. Взгляд её тусклых, холодных глаз скользнул по лицу Анны, будто ощупывая каждую черту, выискивая слабость.

Анна выдержала этот взгляд. Стоически. Не дрогнув.

— Сколько времени прошло со дня пинайта твоего господина? — спросила Бильшияр, и в её голосе зазвучала притворная ласковость, от которой по спине пробежал ледяной озноб.

— Два месяца, госпожа, — тихо, но твёрдо ответила Анна.

— Два месяца… — протянула Бильшияр, и в её голосе зазвучала тягучая, зловещая задумчивость. — Прошло уже столько времени, но ты ни разу не пришла ко мне выразить своё уважение.

— Как того требуют правила, я посещаю махирад Садише, поскольку именно она является главой гарема, — произнесла Анна спокойно, хотя внутри всё сжалось в ледяной комок.

Бильшияр вдруг хрипло рассмеялась — звук этот был похож на скрежет ржавого железа. Анна невольно напряглась. В одно мгновение старшая наложница вскочила с кресла, резко взмахнула рукой — и тут же две её помощницы, словно тени, метнулись к Анне, схватив её за руки с железной хваткой.