Шаиса, раздававшая чай, замерла в нескольких шагах от Повелительницы, скованная нерешительностью. Она не знала, как подойти, чтобы ненароком не потревожить зверя, не вызвать его рычания. Ирида, заметив заминку, молча взяла другую чашу и сама поднесла её госпоже. Шаиса бросила на хозяйку благодарный, почти умоляющий взгляд и, собравшись с духом, вручила чашку молодому лекарю.

— Я не знаю, рассказывала ли ты всем о своей жизни, — обратилась Анна к Ириде, чуть наклонив голову, словно приглашая к доверительной беседе. — Но я хотела бы услышать подробности. В письмах ты мало что говорила.

По привычке Анна протянула чашку Луне. У волчицы была одна редкая, почти мистическая особенность — она умела распознавать яд. Это открылось совершенно случайно: однажды, когда Повелительница уже собиралась поднести к губам стакан с водой, Луна вдруг глухо зарычала, а затем, к изумлению всех присутствующих, слегка укусила Анну за руку, вынуждая выронить сосуд. Такое поведение было совершенно не свойственно спокойной, бесконечно преданной хозяйке волчице. Сайс, заинтригованный этим происшествием, поднял стакан и исследовал остатки жидкости — в ней оказался яд. После нескольких осторожных экспериментов подтвердилось невероятное: Луна каким‑то непостижимым образом чувствовала опасные вещества. С тех пор волчица стала одним из дегустаторов Повелительницы. А тех, кто стоял за попыткой отравления, ждала публичная казнь — и эта участь стала грозным предостережением для всех, кто мог помыслить о предательстве.

Сейчас Луна деловито понюхала край чашки. Никакой реакции не последовало: ни рычания, ни вздыбленной шерсти, ни резкого движения. Значит, пить можно.

Эта молчаливая проверка глубоко задела Шаису. В её взгляде мелькнули обида и уязвлённая гордость — будто сама её честность была поставлена под сомнение. Она бросила короткий, горький взгляд на Повелительницу, а затем — на свою добрую хозяйку. Но Ирида ничем не выдала, что происходящее её задело. Она знала историю госпожи, знала, сколько раз доверие оборачивалось лезвием у горла, и понимала: такое недоверие — не оскорбление, а суровая необходимость, выкованная в огне предательства.

— Вчера все были измучены дорогой и сразу разошлись по комнатам, — с лёгкой улыбкой ответила Ирида, будто извиняясь за то, что не успела уделить гостям должного внимания. — Я ни с кем толком и не поговорила. Да и рассказывать, честно говоря, особо нечего. Как вы знаете из писем, по прибытии в Эрадас я устроилась гувернанткой в дом вдовствующей баронессы Шипаловой. Там и познакомилась с её племянником — Фетором Насским. Он пленился моей красотой и уже спустя два месяца сделал предложение. Так я и стала маркизой Насской.

Нина, до этого хранившая молчание, тихо, почти беззвучно хихикнула — так, будто вспомнила какую‑то давнюю, приятную шутку.

— У него просто не было ни единого шанса, — проговорила она, чуть приподняв бровь.

— Естественно, — самодовольно кивнула Ирида, и в её голосе прозвучала не гордыня, а скорее весёлая уверенность женщины, которая знает себе цену. — Я ведь училась у лучших.

Бывшая наложница отсалютовала своей ученице чашкой, и этот простой жест был наполнен особой теплотой — без показной торжественности, но с глубоким признанием. Ирида польщённо опустила глаза, пряча улыбку.

— Где сейчас твой муж? — спросила Анна, осторожно поднося чашку к губам.

Благодаря снадобью Сайса утреннее недомогание отступило, но она всё равно прислушивалась к себе с напряжённым вниманием — будто тело могло в любой миг выдать внезапную, бурную реакцию даже на самый безобидный напиток.

— Мой муж недавно был назначен министром торговли, — ответила Ирида. — Сейчас он принимает дела и ездит с инспекциями по всему царству.

И она принялась рассказывать о работе супруга, о сложностях, с которыми они столкнулись, о хитросплетениях дворцовых интриг и торговых интересов. Анна слушала внимательно, не перебивая, и не могла не признать: сведения были ценными, собранными не из слухов, а из первых рук, и могли пригодиться в самых разных обстоятельствах.

— Его не будет ещё как минимум три недели, — подвела итог Ирида. — Пока мужа нет, я распустила всех слуг на отдых. О вашем присутствии здесь не знает никто, кроме тех, кто сейчас находится в этой комнате.

— Ты имеешь доступ во дворец царя? — прямо спросила Анна.

— Если вам нужно что‑то передать — только скажите, что именно, — понятливо кивнула Ирида.

Повелительница чуть вытянула руку, и Ферухе тут же вложила в неё запечатанный конверт. На плотной бумаге значилось имя получателя, но ни намёка на отправителя.

— Сможешь доставить это адресату? — спросила Анна.

Ирида взяла конверт, вгляделась в написанное имя — и на её лице не дрогнул ни один мускул, будто такие поручения были для неё привычным делом.

— Всё будет сделано в лучшем виде, — склонилась она в лёгком, почти небрежном поклоне, в котором, однако, чувствовалось искреннее обещание.

Поманив за собой Стерана и Шаису, хозяйка дома вышла из комнаты, оставив за собой едва уловимый шлейф духов и ощущение собранной, деловой энергии.

Тавер, который до этого сидел молча, вдруг резко хлопнул в ладоши — звук прозвучал неожиданно громко, будто рассекая воздух. Все невольно повернулись к нему.

— Примите мои самые искренние восхищения, светлейшая Повелительница, — он поклонился с преувеличенной, почти театральной учтивостью, а затем, выпрямившись, скрестил руки на груди, глядя на Анну с хитрой, усталой полуулыбкой. — И много у вас таких шпионов? В Хорте тоже есть? Конечно же есть.

— К чему эта ирония? — спокойно спросила Анна, не повышая голоса, но так, что в нём прозвучала лёгкая сталь. — Мы никогда не скрывали от тебя подготовку девушек.

— И то правда, — устало выдохнул Тавер и провёл ладонью по лицу, словно стирая с него эту насмешливую маску. — Что дальше? Будем сидеть и ждать, когда нам пришлют приглашение от царя?

— А зачем куда‑то идти? — Анна опустила ладонь на голову Луны и принялась тихонько поглаживать густую шерсть. Волчица чуть наклонила голову, подставляя ухо под ласковое прикосновение, и в этом простом движении было столько доверия, что комната будто стала тише. — Он сам придёт к нам.

Этим вечером, когда город уже укутался в сумрак, а улицы опустели, к дому министра торговли, крадучись, словно тени, приблизились четыре всадника. Их силуэты едва угадывались в мерцании редких фонарей — будто сама ночь приняла их в свои объятия. Молчаливый Стран, будто сотканный из полумрака, бесшумно отворил заднюю дверь и провёл поздних гостей по узкому коридору, где воздух был густ от запаха старого дерева и пряной пыли. Они ступали почти беззвучно, но тишина здесь казалась живой — она прислушивалась, подмечала каждый вздох.

Малая гостиная встретила их приглушённой тишиной и скупым светом холла. Хозяйка дома, Ирида, появилась в проёме, словно вынырнув из сгустившихся теней. Её поклон был безупречен — низкий, почти ритуальный, но в нём сквозила не покорность, а холодная вежливость.

— Прошу следовать за мной, — проговорила она, и голос её лёг на тишину, как шёлковая лента на камень.

Гости двинулись за ней, и коридор будто сузился, сжимая их со всех сторон. Наконец, они оказались в комнате, где горела лишь одна свеча — жалкий язычок пламени, отвоевавший у тьмы крошечный островок света. В этом дрожащем круге таилась какая-то зловещая неполнота: он высвечивал лишь пол и край стола, оставляя остальное в непроглядной мгле.

Четыре фигуры, укутанные в тёмные плащи, шагнули внутрь, и ткань их одеяний поглотила даже тот скудный свет. В глубине комнаты, едва различимый в полумраке, стоял мужчина — неподвижный, словно изваяние. Черты его лица угадывались смутно, но в очертаниях скул и разрезе глаз читалось что-то знакомое: он был выходцем из Вакхалии, страны, где даже молчание имело вес.

Ирида снова склонила голову, и на её губах мелькнула улыбка — слишком безупречная, чтобы быть искренней.