Айдан мгновенно опустила глаза, склонилась в низком, почти раболепном поклоне.

— Приветствую, светлейшая Садише, — прошептала она едва слышно, голос её дрогнул.

Анна слегка нахмурилась.

Значит, не врали, — подумала она. — Айдан Баладжар и вправду слабохарактерна.

Садише лишь скользнула по ней холодным взглядом, развернулась и молча ушла. Её шаги звучали резко, как удары молота, отдаляясь по коридору.

Айдан едва слышно выдохнула — с облегчением, с которым отпускают напряжение, сковывавшее грудь.

Анна и Нина переглянулись. В глазах наложницы читался немой вопрос, но Анна лишь слегка качнула головой: не сейчас.

— Добро пожаловать, махирад Айдан, — произнесла она, склоняясь в почтительном поклоне. — Меня зовут Анна. Я — жена Повелителя Одаша.

Айдан подняла на неё взгляд — пустой, без искры любопытства или радости. Ничего не ответила.

Анна не смутилась.

— Вы, должно быть, устали с дороги. Семма Соен, — она повернулась к помощнице, — приготовьте для махирад ванну и сытный обед. И подберите ей в услужение девушек — умелых, работящих, но без лишнего любопытства.

Соен кивнула и поспешила исполнять приказ.

— Ваши покои уже готовят для вас, — продолжила Анна, когда они остались втроём. — Не желаете взглянуть?

Айдан молча кивнула.

Она двинулась вперёд — осторожно, будто крадучись, словно боялась нарушить тишину, которая здесь царила.

Это были те самые покои, что много лет занимала Садише. Хотя все её вещи уже вынесли, в воздухе всё ещё чувствовалось её присутствие — тяжёлый, властный дух, который не так просто изгнать.

Айдан вошла в спальню.

Остановилась.

Взгляд её скользнул по кровати с резными столбиками, по зеркалу в позолоченной раме, в разы меньшее того, что уже вынесли евнухи, по окну с видом на дворцовый сад. Всё было чужим. Всё было слишком.

Она медленно подошла к окну, коснулась рамы дрожащими пальцами.

— Вы можете обустроить здесь всё по своему вкусу. Только прикажите — и семма Соен сделает всё в лучшем виде, — произнесла Анна, стоя в дверях. Её голос звучал ровно, без тени навязчивости, но в нём чувствовалась недвусмысленная власть.

Тишина.

Затем — чуть хрипловатый, будто проржавевший от долгого молчания, голос:

— Я вас представляла другой.

В этом голосе не было ни радости, ни печали. Только бесконечная усталость.

Анна не ответила. Не сочла нужным. Но Айдан, кажется, и не ждала ответа.

— Даже до меня дошли слухи о девушке, что смогла изменить мензина Одаша. Мне рассказывали, как вы храбро противостояли Бильшияр и Садише. И… мне жаль вашего ребёнка. — Айдан наконец повернулась, и в её глазах, потухших, но всё ещё живых, мелькнуло что‑то, похожее на сочувствие. — Вы смогли сделать для моего сына то, что я была сделать не в силах.

Анна снова промолчала.

Что тут скажешь?

Слова утешения — пустые. Хвастаться своими «подвигами» — недостойно. А правда… правда слишком тяжела, чтобы её озвучивать.

В этот момент из‑за двери раздался вежливый голос:

— Госпожа, купальня готова.

— Вас проводят, — просто сказала Анна, собираясь уйти.

Но в спину ей долетел вопрос, тихий, почти робкий:

— Я могу увидеться с… Повелителем?

— Конечно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

***

Вечер опустился на дворец, как бархатный покров, приглушая звуки и размывая очертания.

Долгожданная встреча состоялась в малой гостиной — комнате, где стены были увешаны гобеленами с выцветшими сценами древних битв.

Одаш настоял, чтобы Анна присутствовала. И она не посмела отказать — не потому, что боялась его гнева, а потому, что понимала: это важно. Для него. Для неё. Для всех.

Она стояла рядом с ним — прямая, спокойная, с руками, сложенными перед собой, — когда в комнату вошла Айдан.

Нина постаралась.

Платье из мягкого серого шёлка мягко облегало фигуру, подчёркивая, а не скрывая её худобу. Лёгкий румянец на щеках, едва заметная подводка вокруг глаз — всё это вернуло Айдан хотя бы тень былой красоты.

Но взгляд…

Взгляд оставался тем же.

Затравленный. Забитый. Как у зверя, который слишком долго провёл в клетке.

Одаш не отрывал от матери взгляда.

В его глазах читалась целая буря чувств — сложная, противоречивая, словно сплетение нитей, которые невозможно распутать одним движением. Возможно, там была обида — за годы молчания, за отсутствие, за то, что мать не смогла защитить его от жестокости мира. А может, напротив — благодарность. За те редкие, но бесценные мгновения тепла, за молчаливую поддержку, за робкие попытки уберечь, несмотря на собственную беспомощность.

Анна стояла чуть поодаль, наблюдая.

Она не пыталась угадать мысли Одаша — лишь чувствовала, как в воздухе сгущается напряжение, как дрожит тонкая грань между прошлым и настоящим. Но одно она знала наверняка: он любил свою мать. Любил — и потому был рад её приезду.

Мужчина поднялся со своего места.

Он был высок, статен, в парадном одеянии, с золотой цепью Повелителя на груди. Но в этот момент он не выглядел владыкой. Он выглядел… сыном.

Его шаги звучали глухо, словно отбивали такт сердца. Подойдя к матери, он остановился, глядя на неё сверху вниз. Руки его едва заметно дрожали — то ли от волнения, то ли от сдерживаемых эмоций.

— Матушка, — произнёс он, и голос его дрогнул.

Айдан замерла.

На миг — всего лишь миг — в её глазах вспыхнуло что‑то яркое, живое. Но тут же погасло, утонув в привычной покорности.

Она склонилась в поклоне — низком, почтительном, как того требовали правила.

— Повелитель…

Её голос звучал тихо, почти безжизненно, но в нём угадывалась выверенная годами привычка к церемониалу. Каждое движение — сдержанное, каждое слово — взвешенное. Так и должно быть. Так предписано правилами.

Одаш резко шагнул к ней, поднял её лицо к своему.

— Не надо этого, матушка. Не здесь. Не со мной.

Одаш осторожно взял её за руки.

Они были холодными, хрупкими, словно птичьи косточки. Но в этом прикосновении было больше, чем просто физический контакт. Это было признание. Примирение. Начало.

Её губы дрогнули.

И впервые за долгие годы — она заплакала.

Тихо, без всхлипов, без рыданий. Просто слёзы, стекающие по щекам, как дождь по оконному стеклу.

Анна стояла в стороне, наблюдая.

Она не вмешивалась. Не пыталась утешить. Не говорила ни слова.

Просто ждала.

Потому что знала: это — их момент. Момент, которого они оба ждали слишком долго.

Огонь свечей трепетал, отбрасывая на стены причудливые тени. Время замедлилось, словно давая им возможность вдохнуть друг друга, запомнить этот миг, сохранить его в сердце.

Где‑то вдалеке звучали шаги слуг, шелест платьев, приглушённые голоса. Но здесь, в этой комнате, был только шепот любви — тихий, но неукротимый, как пламя, которое невозможно погасить.

С восхождением Одаша Баладжара на трон Аркахалла вздрогнула — словно древнее древо, пробуждённое от векового сна резким порывом ветра.

Перемены пришли не с тихим шорохом, а с грохотом распахнутых дверей.

Первым ударом стало заседание совета.

Одаш явился не один. Рядом с ним — Анна. Не в тени, не за спиной, а рядом. Её платье не сверкало золотом, но в осанке читалась такая же незыблемая твёрдость, как в линии королевского трона.

Сначала — недоумение. Потом — ропот.

Великие мужи, привыкшие к вековому укладу, зашептались. Кто‑то нахмурился, кто‑то сжал кулаки, кто‑то бросил взгляд, полный нескрываемого презрения.

Но Одаш не дал им времени на споры.

— Она стояла с мечом в руках на обороне дворца, — его голос, как лезвие, разрезал гул недовольства. — В то время как вы прятались по своим домам. Ни один закон запрещает женщине входить в совет. Анна Баладжар — его член. И её голос равен вашему.

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовый занавес.