Садише резко обернулась.

— Что?

В глазах Рунны — тревога.

— Госпожа, — повторила Рунна, — посмотрите. Разве это не ваши вещи?

Садише обернулась.

По коридору медленно двигалась странная процессия. Двое евнухов, напрягая мышцы, несли огромное зеркало — старинное, в деревянной оправе с потускневшей позолотой. Когда‑то это зеркало подарил ей супруг — в те далёкие дни, когда их отношения ещё не превратились в ледяное противостояние.

Садише нахмурилась.

За евнухами следовали две служанки, сгибаясь под тяжестью корзин. В них — знакомые очертания. Платья. Её платья. Те самые, что хранились в личных покоях, те, что она надевала лишь в дни великих торжеств.

Ярость вспыхнула внутри, как искра, превращающаяся в пожар.

Она ускорила шаг, почти побежала к своим покоям, желая разом пресечь это безумие.

У дверей её комнат стояла Нина.

Спокойная, собранная, с той особой уверенностью, которая бывает у человека, чувствующего за спиной власть. Она раздавала указания, жесты её были точны, голос — твёрд. Слуги сновали туда‑сюда, вынося из покоев всё, что принадлежало Садише Баладжар.

— Что всё это значит?! — голос Садише прогремел, как удар бича.

Служанки вздрогнули, втянули головы в плечи. Их взгляды метались между властной хозяйкой дворца и невозмутимой наложницей.

Нина даже не дрогнула.

— Что ты здесь устроила?! — прошипела Садише, приближаясь к ней вплотную.

— Я выполняю приказ супруги Повелителя, — ответила Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения.

Рунна, стоявшая за спиной госпожи, не сдержалась:

— Да кто ты такая, чтобы трогать эти вещи?! Забыла своё место?!

Её голос дрожал от гнева. Она давно ненавидела Нину — видела в ней соперницу. Та, едва появившись в гареме, быстро заняла место правой руки махирад. Садише благоволила ей, и это жгло Рунну изнутри, как раскалённый уголь.

Нина медленно перевела взгляд с дверей на Садише, затем на Рунну. На её лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Я — первая помощница жены Повелителя. И с сегодняшнего дня — казначей гарема, — произнесла она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Абби, стоявший за её спиной, гордо задрал нос, словно эта должность была его личным триумфом.

Садише шагнула вперёд, её глаза сверкнули.

— Я — глава гарема. И я не позволю никому командовать здесь, — её голос сочился угрозой.

— По приказу Повелителя временно всеми делами гарема будет заниматься его любимая супруга, госпожа Анна Баладжар, — ответила Нина, глядя прямо в глаза Садише. Ни тени страха. Ни капли сомнения.

Рунна вспыхнула. Она хлопнула в ладоши, резко обернулась к своей госпоже.

Но Садише молчала.

Её взгляд, холодный и пронзительный, скользил по лицу Нины, пытаясь найти хоть трещину, хоть тень неуверенности.

— Ты забыла, кому всем обязана, девочка? — произнесла она наконец, и голос её был как лезвие льда.

На лице Нины появилась едва заметная, но от этого ещё более ядовитая улыбка.

Слуги, наблюдавшие за этой схваткой, вжимали головы в плечи, мечтая раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не оказаться между двумя львицами, готовыми вцепиться друг в друга.

Нина сделала шаг вперёд. Теперь она стояла так близко, что могла разглядеть каждую морщинку на лице Садише, каждую тень, пробегающую в её глазах.

— Разве я могу об этом забыть? — прошептала она. — Помню так же ясно, как и первый данный вами мне совет, которому я следую и поныне: всегда быть на стороне сильнейших.

Ярость вспыхнула в груди Садише, как пламя, пожирающее сухую траву.

Она замахнулась — резко, инстинктивно, — готовая впиться пальцами в лицо этой наглой девки, стереть с него эту ледяную уверенность. Но в тот же миг голос евнуха, звонкий и торжественный, разорвал напряжённую тишину:

— Жена Повелителя прибывает!

Рука Садише замерла в воздухе, так и не достигнув цели.

Все склонились. Низко, почтительно. Даже Рунна, пышащая гневом, опустилась в поклоне.

Садише медленно опустила руку.

Анна шла к ним — спокойно, с той особой грацией, которая рождается не из привычки к роскоши, а из осознания собственной власти. Её платье шелестело, как шёлковая волна, а в глазах — этих пронзительных, колдовских синих глазах — не было ни тени сомнения.

Раньше все они поклонялись мне, — пронеслось в голове Садише. — А теперь смотрят на неё, как на богиню.

— Светлейшая, — Анна склонила голову, но в этом жесте не было ни капли смирения. Только холодная вежливость.

Рядом с ней стояла семма Соен.

Ещё одно предательство. Ещё одна рана в сердце Садише. Когда‑то верная, преданная, теперь она смотрела на Анну с почти материнской нежностью.

— Я могу услышать, что здесь происходит? — повторила Анна, и голос её звучал ровно, как лезвие, вынутое из ножен.

— Как вы посмели распоряжаться имуществом самой махирад Садише?! — Рунна выступила вперёд, голос её дрожал от ярости.

— Вещи всего лишь переносят в другие покои, — ответила Анна, не повышая тона. — Это временная мера.

Садише впилась взглядом в её лицо.

Десятилетия во дворце. Десятилетия абсолютной власти. Она привыкла, что один её взгляд заставляет людей опускать глаза. Что один жест — и они бегут исполнять её волю.

Но сейчас…

Эти синие глаза, холодные и ясные, ломали её волю. Они не боялись. Они знали.

— С чего вдруг я должна переселяться в другие покои? — спросила Садише, высоко задрав подбородок. — Девочка моя, несмотря на то, что мой внук сделал тебя своей женой, равной мне тебе никогда не стать.

В её голосе звучала сталь. Но внутри — трещина. Тонкая, едва заметная, но она уже была там.

Анна улыбнулась.

Не злорадно. Не насмешливо. Просто… уверенно.

— Семма Соен, — позвала она, не отрывая взгляда от Садише. — Видимо, светлейшая чего‑то не поняла. Поясните ей, пожалуйста.

— Да, госпожа, — мягко ответила семма Соен. — Согласно правилам гарема, данные покои имеет право занимать только женщина рода Баладжар, которая является матерью действующего Повелителя и носит титул махирад. Это правило вступает в силу с первого дня его правления.

— Напомните, семма Соен, кем было введено это правило? — всё так же глядя на Садише, произнесла Анна.

— Данное правило было внесено в книгу правил гарема женой Повелителя Фимиджена Баладжара, матерью Джихиньяра Баладжара… Садише Баладжар.

Тишина.

Только биение сердца Садише — громкое, как барабанный бой.

И вдруг — словно удар молнии.

— Махирад? — прошептала она. — Не веря собственным словам. — Махирад?!

Её глаза расширились. В них — не гнев. Не ярость. Ужас.

Потому что теперь она поняла.

Всё.

Правила, которые она сама создала. Законы, которые она вписала в книгу гарема. Они обратились против неё.

Анна стояла перед ней — не как жертва. Как победительница.

И в этот миг Садише осознала:

Это не конец. Это только начало.

***

Анна промолчала.

Ей не нужно было ничего объяснять. Садише и сама всё поняла — в глазах старой женщины вспыхнул ужас, когда до неё дошёл смысл сказанного. Тишина между ними была гуще слов, острее клинка.

— Махирад Айдан Баладжар прибыла! — провозгласил евнух, и его голос эхом разнёсся по коридору.

Анна впервые увидела свою свекровь.

Айдан Баладжар стояла перед ней — высокая, худая, словно тень, от которой осталось лишь очертание. Тёмные волосы, когда‑то, вероятно, блестящие и густые, теперь висели тусклыми прядями. Платье из тёмно‑бардового шёлка, простого кроя, болталось на её тощих плечах, будто с чужого плеча. В её потухшем взгляде читалась долгая, изматывающая усталость — не тела, а души.

Она оглядывалась, словно не веря, что оказалась здесь. Взгляд скользил по резным колоннам, по узорчатым коврам, по лицам слуг — всё это было ей чуждо, непривычно.

Но стоило ей заметить Садише — и всё изменилось.