Здесь не было места жалости.

Только правда.

И месть.

Садише Баладжар остановилась у самой дальней камеры.

Холодный каменный коридор поглощал свет факелов, оставляя лишь зыбкие отблески на ржавых прутьях решётки. В этом сумраке даже тени казались измождёнными.

За решёткой — жалкое подобие былой роскоши. Сено, сваленное в угол вместо постели. Ведро для нужды. Стакан с мутной водой. Корка чёрствого хлеба, будто насмешка над прежним изобилием.

И в этом убожестве — она.

Бильшияр.

Когда‑то — блистательная фаворитка, чьё имя шептали с благоговением. Когда‑то — женщина, шагавшая по дворцовым залам с высоко поднятой головой, словно владычица этих стен.

Теперь — тень.

Платье, некогда расшитое золотом, превратилось в грязную, изорванную тряпку. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, спутались и свисали грязными прядями. В глазах — ни огня, ни ярости. Только пустота.

— Зачем пришли? Посмеяться над проигравшей? — голос Бильшияр прозвучал, как скрип старого дерева. Безжизненный. Безнадёжный.

Она даже не повернула головы. Смотрела в одну точку — в никуда.

Садише прислонилась к решётке, холодно разглядывая поверженную соперницу.

— Скажи, Бильшияр, оно того стоило? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я всегда знала: твоя жадность тебя и погубит. Говорила это Джихиньяру. Говорила тебе. Но ты шла до конца.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Через три дня тебя повесят на главной площади столицы. Твой труп провезут по улицам с позорным клеймом на лбу. Чтобы каждый видел: вот что ждёт тех, кто осмелится пойти против Баладжаров.

Бильшияр сжала кулаки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Садише ждала вспышки. Криков. Проклятий.

Но вместо этого Бильшияр вдруг обмякла. Плечи опустились. Голова упала на грудь.

— Какая теперь разница? — прошептала она. — Мой сын умер… Зачем мне жить?

В её голосе не было ни слёз, ни драмы — только ледяная, окончательная пустота.

Садише хмыкнула.

— Сразу после битвы во дворец прибыло послание из Левинии, — сказала она, и в её тоне проскользнуло что‑то, напоминающее насмешку. — Поздравляю, Бильшияр. Твоя дочь наконец принесла пользу. Она беременна.

Тишина.

Только капли воды, монотонно падающие где‑то в глубине темницы.

Бильшияр медленно подняла голову. В её глазах — не радость, не надежда, а лишь тусклый отблеск недоумения.

— И что с того? — спросила она без интереса.

Даже весть о внуке не пробудила в Бильшияр ни тени жизни. Её глаза остались пустыми, словно два осколка потухшего зеркала.

Ничего интересного.

Решив, что на этом всё, Садише уже шагнула к выходу, когда тихий, но твёрдый вопрос остановил её:

— Это она?

Старая женщина медленно обернулась.

Бильшияр наконец подняла взгляд. Теперь она смотрела прямо на Садише — пристально, с каким‑то странным, почти безумным огнём в глазах. Увидев, что собеседница не понимает, она вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, потом всё громче, всё яростнее. Запрокинула голову, и смех её разнёсся по темнице — резкий, звенящий, как разбитое стекло. Он отражался от сырых стен, множился, превращался в хор призраков.

«Да эта женщина безумна», — мелькнуло в голове Садише.

— О, я жалею лишь об одном, — выдохнула Бильшияр, едва сдерживая смех. — Жалею, что не увижу, как вы окажетесь на моём месте. А вы здесь окажетесь. Она посадит вас сюда.

Её голос, ещё недавно безжизненный, теперь звенел от злорадной уверенности.

— Интересно было бы увидеть ваше лицо, когда вы поймёте, что сами пригрели змею на груди. Эта девка… — она сделала паузу, смакуя каждое слово, — ещё получит вашу голову.

Смех её перешёл в хриплое бормотание. Она снова опустилась на сено, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяя что‑то невнятное, будто вела беседу с невидимым собеседником.

Садише не стала слушать дальше.

Она развернулась и пошла прочь.

Шаги её звучали ровно, но внутри всё клокотало. Она старалась не думать о словах Бильшияр, о её безумном смехе, о том ледяном взгляде, в котором читалась непоколебимая уверенность.

Это бред. Просто бред.

Но тень сомнения уже впилась в сознание, как ядовитый шип.

Факелы мерцали, отбрасывая на стены искажённые тени. Темница поглощала звуки, оставляя лишь глухой стук сердца в ушах.

Когда Садише вышла в коридор, она на миг остановилась, глубоко вдохнула.

Воздух дворца казался чище, чем в темнице. Но теперь и он был отравлен.

Слова Бильшияр звенели в голове:

«Эта девка ещё получит вашу голову…»

Она сжала кулаки.

Нет.

Это не случится.

Не с ней.

Не с Баладжарами.

***

Три дня спустя — как и было обещано — на главной площади столицы свершилась казнь.

Возвышенный помост, толпа, затаив дыхание, и семь фигур в чёрных капюшонах. Барабанный бой — медленный, как пульс обречённого. Затем — свист лезвий, хруст костей, крик, оборванный, словно нить.

Трупы провезли по улицам — на открытых повозках, чтобы каждый видел: вот цена измены. Потом — огонь. Языки пламени пожирали плоть, превращая в пепел всё, что когда‑то дышало, любило, мечтало. Ни могил. Ни надгробий. Ни садов Рохана. Только дым, уносящий души в никуда.

На следующий день в главном храме страны взошёл на трон новый Повелитель.

Одаш Баладжар.

Солнце било в золотые витражи, рассыпая по мраморным плитам радужные блики. Воздух дрожал от торжественных песнопений. Жрецы в белых одеждах склонились, держа в руках священные свитки.

Церемония перенеслась на площадку перед дворцом — чтобы вся страна видела. Чиновники, военачальники, представители провинций — все они прибыли, чтобы преклонить колено перед новым владыкой.

Трон стоял на возвышении — символ незыблемости власти.

Садише наблюдала издалека.

Как всегда — в тени. За колонной, за шторой, за молчанием. Женщине не место на таких церемониях. Но её глаза видели всё. Её уши слышали каждое слово. Её разум — складывал мозаику власти.

Четвёртый Повелитель на моём веку, — подумала она, и в этой мысли не было гордости, только холодная, трезвая констатация. — Трон меняет хозяев. А я — остаюсь.

— Повелитель Аркахаллы — Одаш Баладжар! — прогремел голос жреца, и эхо разнеслось над площадью.

Толпа рухнула на колени.

Садише улыбнулась.

Её внук. Её кровь. Её творение.

Но улыбка погасла в тот же миг, когда она увидела, кто стоит за спиной нового Повелителя.

Снова она.

Анна.

Жена Одаша. Та самая «девка», которая, по мнению Садише, давно должна была быть заперта в дальней башне, а не разгуливать по дворцу, как полноправная владычица.

— Кто её туда пустил? — прошипела Садише сквозь зубы.

Недостаточно того, что её допускают на заседания совета. Теперь — церемония принятия клятв? Где это видано?

Но хуже всего было не само присутствие Анны. Хуже было то, что никто — ни один человек из тысяч собравшихся — не осмелился возразить. Не поднял голоса. Не указал ей на дверь.

В груди Садише закипала ярость. Она представляла, как выходит из тени, как хватает эту нахалку за волосы, как тащит прочь, чтобы все видели её позор.

Но нельзя. Это унизит внука. Это бросит тень на трон.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.

Ничего. Всё ещё можно исправить.

***

После церемонии Садише направилась в свои покои.

Уже на пороге она остановила служанку.

— Передай Анне: глава гарема требует её немедленно явиться.

Голос звучал ровно, но внутри всё пылало.

Даже ей — Садише Баладжар, жене, матери и бабушке Повелителей — не дозволялось присутствовать на совете. А эта… эта выскочка стоит за троном, как равная!

Погружённая в мысли, она не сразу заметила, что её помощница Рунна уже некоторое время пытается привлечь внимание.

— Госпожа! — повторила та, на этот раз громче.