— Что… кто?! Как вы смеете?! Я — старшая наложница Повелителя! Вы… — начала она, но слова оборвались на полуслове.

Двое молодых евнухов, безликие в своём холодном усердии, грубо схватили её за локти, заставляя подняться. Их пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые следы. Не успела Амалия и вскрикнуть, как рот её оказался зажат кляпом, а ноги оторвались от пола — её волокли по пустынным ночным коридорам, где тишина лишь усиливала ужас происходящего.

Каждый её протест, каждая попытка вырваться разбивались о невозмутимую силу евнухов. Страх, холодный и когтистый, впивался в сердце, заставляя дыхание срываться на судорожные всхлипы.

Её привели в незнакомую комнату — мрачную, с тяжёлыми шторами, поглощающими лунный свет. Грубо толкнув на кровать, евнухи отступили, оставив её одну в полумраке.

Амалия, дрожа, попыталась отползти в дальний угол, царапая пальцами покрывало. Руки судорожно потянулись к кляпу, пытаясь освободить рот.

— Что?.. — выдохнула она, но вопрос потонул в тишине.

— Приступайте, — раздался женский голос из тёмного угла, и Амалия мгновенно узнала его.

Даже не видя лица, она узнала её. Ферухе — помощница Анны — выступила из тени, словно призрак, рождённый самой тьмой.

— Ты?! Что всё это значит?! — нервно воскликнула Амалия, голос её дрожал, но в нём ещё тлела искра гнева.

Из‑за ширмы с другой стороны комнаты появился главный лекарь Повелителя. Его лицо, бесстрастное и деловое, лишь усилило леденящий ужас, сковавший Амалию. Она начала догадываться, что сейчас произойдёт, и глаза её расширились от страха, когда мужчина шагнул ближе.

— Пожалуйста, прилягте сюда, госпожа, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном, будто речь шла о пустяке.

Амалия сверкнула на него презрительным взглядом, затем вновь обернулась к Ферухе, которая наблюдала за происходящим с отстранённым спокойствием, словно смотрела спектакль, где ей отведена роль зрителя.

— Что ты себе позволяешь?! — прошипела она сквозь кляп. — Если со мной или ребёнком что‑то случится, вам всем…

— Именно чтобы ничего не случилось, вас сейчас и осмотрят, — перебила её Ферухе, голос её звучал холодно и ровно, как лезвие, скользящее по коже.

Амалия вновь перевела взгляд на лекаря. Тот невозмутимо перебирал инструменты, словно две женщины за его спиной вовсе не существовали. Его спокойствие, почти равнодушное сосредоточение на мелочах — блестящих лопатках, склянках с мутными жидкостями, тонких шёлковых нитях — лишь усиливало её тревогу.

Она метнула взгляд к двери. Там, как две безмолвные тени, застыли евнухи — те самые, что вырвали её из тёплой постели. Их фигуры в полумраке казались вырезанными из камня: ни движения, ни вздоха, ни проблеска эмоций. Кричать? Звать на помощь? Бесполезно. Она уже убедилась в этом, пока её волокли по пустынным коридорам. Хоть рот был забит кляпом, она изо всех сил пыталась привлечь внимание — билась, стонала, царапалась… Но никто не появился. Ни один слуга, ни одна стража.

Значит, Ферухе всё продумала. Всё предусмотрела.

Амалия невольно отодвинулась дальше по кровати, пытаясь увеличить расстояние между собой и лекарем. Спиной она ощутила холодную гладь стены. Бежать было некуда.

— Ну что же вы, госпожа? Не нужно бояться, — раздался ехидный голос Ферухе, словно лезвие, скользнувшее по нервам.

Гнев вспыхнул в груди Амалии, обжигая изнутри.

— Мне не нужны никакие осмотры! С ребёнком и со мной всё в порядке! — её голос, прорвавшийся сквозь кляп, звучал хрипло, но яростно. — Вы не имеете права так со мной обращаться!

Но Ферухе оставалась невозмутимой. Один лёгкий кивок — и евнухи шагнули вперёд. Их руки, сильные и безжалостные, схватили Амалию, прижали к кровати. Она билась, лягалась, пыталась вырваться, но их хватка была железной. Ни единого шанса.

— Прошу, приступайте, — вновь обратилась Ферухе к лекарю, голос её звучал ровно, почти буднично.

И лекарь приступил.

Не обращая внимания на её крики, на судорожные попытки вырваться, он занял своё место. Без тени смущения или колебаний он задрал подол её сорочки, обнажив живот, и приступил к своим обязанностям. Его пальцы, холодные и точные, скользили по коже, вызывая дрожь отвращения и бессилия.

Пять минут. Всего пять минут — но для Амалии они растянулись в вечность.

Когда всё закончилось, она уже не кричала. Не сопротивлялась. Силы иссякли, оставив лишь тяжёлую пустоту. Как только евнухи отпустили её, она села, свесив ноги с края кровати. Руки безвольно упали на колени, голова опустилась, пряча лицо в тени.

Лекарь тем временем отчитывался перед Ферухе. Его слова звучали глухо, словно сквозь вату. Но по взгляду Ферухе — холодному, торжествующему — Амалия поняла: её игра окончена.

Через три дня Повелитель Одаш Баладжар ушёл из жизни.

Он скончался тихо — во сне, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом, склонившись над ложем, пребывала его любимая фея, словно пытаясь удержать душу, уже готовую отлететь в неведомые дали.

Столица погрузилась в безмолвный траур. Веселье замерло, будто скованное ледяным дыханием скорби. Музыка умолкла, смех растворился в тяжёлой тишине. По всему городу флаги опустились до половины древка, словно склонили головы в прощальном поклоне.

Во дворце всё преобразилось в знак печали. Яркие одежды сменились на траурные, строгие, как сама смерть. Зеркала, некогда отражавшие блеск придворной жизни, теперь были задрапированы чёрным бархатом. Украшения, переливы драгоценных камней — всё скрылось из виду, будто сама роскошь стыдилась своего сияния в час утраты.

То здесь, то там раздавался тихий плач — негромкий, сдержанный, но оттого ещё более пронзительный. Люди оплакивали правителя, который правил недолго — каких‑то пару‑тройку лет, — но успел посеять в сердцах подданных искреннюю любовь и преданность.

Повелителя облачили в лучшие одежды, подобающие его сану. В руках он сжимал меч — символ власти и доблести, который сопровождал его при жизни и теперь провожал в последний путь. Вокруг гроба разложили свежие цветы, чьи нежные лепестки контрастировали с холодным блеском свечей.

Рядом с гробом стояла золотая чаша. По древнему обычаю каждый, кто приходил проститься, должен был положить в неё монету — чтобы облегчить душе усопшего путь в загробный мир. Звон металла, падающего на дно чаши, сливался с приглушёнными голосами молящихся, создавая странный, почти ритуальный аккомпанемент.

Для семьи было отведено особое место чуть в стороне. Там, склонив колени, они должны были молиться о душе Повелителя все пять дней прощания. Лишь на пятый день разрешалось предать тело земле — считалось, что именно столько времени требуется душе, чтобы окончательно попрощаться с этим миром и спокойно уйти в сады Рохана, где ждут её покой и блаженство.

Главный жрец без устали читал молитвы над телом усопшего. Его голос, низкий и размеренный, наполнял зал, сплетаясь с мерцанием свечей и ароматом цветов. Анна и Айдан, склонив головы, молились вместе с ним. Их фигуры, застывшие в скорбной позе, казались вырезанными из одного камня — столь неподвижны и сосредоточенны они были.

Для старшей наложницы сделали исключение — её беременность требовала бережного отношения. Она оплакивала своего господина в уединении своих покоев, погружённая в тишину и полумрак. Так повелела Анна — и в этом распоряжении сквозила не только забота, но и неумолимая логика власти: даже в скорби нужно соблюдать порядок, даже в трауре — следовать установленным правилам.

Наступил час последнего прощания.

Процессия, провожающая Повелителя в неведомый край, растянулась вдоль всей главной улицы столицы — бесконечная, как сама скорбь. Люди стояли плотными рядами, опустив головы; ветер тихо шевелил траурные ленты, и казалось, будто сам воздух пропитан тихим плачем.

По воле Одаша его не положили в родовой склеп, где покоились прежние владыки. Он пожелал обрести вечный покой рядом с сыном — и теперь две скромные могилы лежали рядом, словно отец наконец догнал ребёнка в этом последнем странствии.