Одаш сжал её в объятиях так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Поцелуй — короткий, но жаркий, как вспышка.

— Мы победили, любовь моя, — прошептал он, не отпуская её. — Всё позади.

— Да, мой господин, — ответила Анна. Голос её звучал ровно, но в нём читалась усталость, глубокая, как пропасть.

И лишь улыбка — лёгкая, едва заметная — выдала хоть какие‑то эмоции. Нина смотрела на неё и понимала: это всё. Больше ничего. Ни слёз, ни радости, ни облегчения. Только эта улыбка — как тонкий луч света в кромешной тьме.

— Бильшияр и её сообщники у нас, — продолжил Одаш, всё ещё держа её за руки. — Но мой брат…

Анна нахмурилась.

— Мензин Магнеш вошёл во дворец всего за несколько минут до вас и почти добрался до этого места. Разве не вы отправили людей ему навстречу?

— Я не знал, — ответил он.

Анна невольно перевела взгляд за его спину. Там стояли воины — усталые, окровавленные, но живые. Среди них — Ардэн Тадж. Его лицо не выражало удивления. Совсем.

Значит, это его рук дело.

Знал ли он, что Магнеш был здесь? Или просто решил отправить помощь? Уже неважно. Главное — они выжили.

— Где он? — спросил Одаш, и в голосе его зазвучала тревога.

Нина замерла. Ей было важно услышать ответ Анны.

— Он мёртв, — произнесла та спокойно, без тени эмоций.

Нина с трудом сдержалась. Удивление комом застряло в горле. Может, она проспала что‑то? Может, это ошибка?

— Как это случилось? — нахмурился Одаш. В его глазах — тень боли, недоверия.

— Пострадавшая во время обстрела сторожевая башня была охвачена огнём. Сваи не выдержали, и вся конструкция рухнула на головы сражавшихся. К сожалению, не выжил никто, — бесстрастно объяснила Анна.

Её голос звучал ровно, как у летописца, рассказывающего о событиях давно минувших дней. Ни дрожи, ни скорби, ни гнева. Только факты — холодные, безжалостные.

Нина напряжённо молчала.

Каждый звук — как удар молота в тишине. Каждое слово Анны — словно лезвие, скользящее по краю её собственных мыслей. Она сжимала пальцы в кулаки, прятала их в складках одежды, чтобы не дрожали. Нельзя выдать себя. Ни взглядом, ни жестом.

Страх.

Он был холодным, липким, пробирался под кожу. После того, как Анна, не колеблясь, приказала убить стража — свидетеля правды, — страх стал её тенью. Он шёл за ней, шептал в уши: «Молчи. Не задавай вопросов. Не сомневайся».

— Где его тело? — голос Одаша прорвал её внутренние метания.

Анна лишь кивнула, приглашая следовать за собой.

Нина не осознала, как двинулась следом. Ноги сами несли её — любопытство, смешанное с ужасом, тянуло вперёд. Ей нужно было увидеть. Нужно было понять.

Они вышли во двор.

Это место… Оно словно раздвоилось в восприятии Нины — одновременно знакомое до боли и чуждое, преображённое до неузнаваемости.

Когда они уходили, здесь не было этого огненного хаоса. Не было обугленных балок, медленно оседающих под тяжестью собственного разрушения. Не было этих искривлённых свай, объятых пламенем, словно охваченные агонией великаны. Огонь танцевал среди развалин, то затихая, то вспыхивая с новой силой, отбрасывая на землю причудливые, извивающиеся тени.

Место битвы превратилось в пылающий костёр — не в тихий погребальный огонь, а в яростное, неукротимое пламя, которое словно стремилось стереть все следы прошлого. Оно шипело, трещало, пожирало дерево и память, оставляя после себя лишь пепел и дым, клубящийся в вечернем воздухе.

«Это… это и имела в виду Анна?» — мысль пронзила сознание, острая и холодная, как лезвие.

А Чоксо… Неужели это его «порядок»? Его способ оставить след — не просто отметину боя, а целое полыхающее свидетельство, молчаливый, но красноречивый знак его присутствия?

Пламя взметнулось вверх, на мгновение озарив пространство ослепительным светом, и в этой вспышке мир снова изменился — будто сама реальность переписала себя, оставив лишь пепел, дым и вопросы, кружащиеся в горячем воздухе, словно искры.

Чуть в стороне — ряд тел, укрытых грязным полотном. А поодаль — одно, лежащее отдельно.

Рядом с ним — Сайс и Абби.

Анна подвела Одаша к этому месту.

Наследник замер.

Абби, поняв без слов, склонился и снял покрывало.

Нина отпрянула.

Ладони сами взметнулись к лицу, прикрывая рот. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота.

То, что лежало перед ней, едва ли можно было назвать человеком.

Обгоревшая плоть. Искорёженные кости. Металл доспехов — единственный признак того, что это был воин. Рядом — меч, наполовину расплавившийся, но всё ещё узнаваемый.

Магнеш.

Одаш стоял неподвижно.

Его лицо — маска. Ни гнева, ни скорби, ни облегчения. Только глаза — тёмные, непроницаемые — смотрели на то, что осталось от брата.

Никто не знал, что творилось в его душе.

Ни Нина. Ни Анна. Ни даже он сам.

Молчание длилось долго. Слишком долго.

Наконец, он поднял руку — едва заметный жест. Абби тут же накрыл тело.

— Пусть Рохан будет тебе судьёй, брат, — произнёс Одаш тихо, почти шёпотом.

Слова повисли в воздухе, как пепел.

Нина закрыла глаза.

В голове — хаос.

Правда. Ложь. Смерть. Победа.

Всё смешалось.

И только одно было ясно:

Ничего уже не будет как прежде.

Садише Баладжар стояла у колонны, наблюдая, как из зала советов выходят члены совета — их стало вдвое меньше.

Вокруг царил хаос, будто сама жизнь пыталась собрать себя по осколкам. Люди торопливо убирали следы битвы: кто‑то выносил обломки мебели, кто‑то смывал кровь с каменных плит. Где‑то вдали слышались приглушённые стоны раненых, а ещё дальше — рыдания, разрывающие сердце. Семьи оплакивали павших.

Из зала выскочил её брат. Лицо — бледное, глаза — горящие от возбуждения. Он бросился к ней, словно щенок, жаждущий похвалы.

Как бы я хотела быть там…

Мысль кольнула, острая, как лезвие. Садише сжала пальцы в кулаки, скрывая досаду под маской холодного спокойствия. Она не должна была слушать пересказ событий из уст этого глупца. Не должна была оставаться в тени.

Иногда она спрашивала себя: почему мир так несправедлив?

Она — умнее. Способнее. С юных лет это было очевидно. Брат уступал ей во всём: в остроте ума, в красноречии, в способности видеть суть вещей. Но он родился мужчиной — и этого было достаточно. Ему позволялось входить в зал советов, ему внимали, его слова принимали за истину.

А правда была в том, что он лишь кукла в её руках. Говорит то, что она велит. Делает то, что она приказывает.

— Махирад, — склонился брат перед ней, задыхаясь от волнения.

— Поговорим в моих покоях, — отрезала она, не дав ему и слова сказать.

Она уже шагнула вперёд, но замерла.

Из дверей зала совета вышли трое.

Одаш. Анаташ. Анна.

Гнев вспыхнул внутри, как пламя, пожирающее сухую траву.

Как это возможно? Почему? Кто позволил ей быть там?

Садише впилась взглядом в Анну. Молодая женщина шла рядом с наследником, спокойная, собранная, словно имела полное право находиться в этом месте.

Она осмелилась.

Садише резко обернулась к брату. Его лицо — пустое, непонимающее. Он даже не уловил причины её ярости.

Идиота кусок.

В очередной раз она убедилась: он не стоит и мизинца её ума.

Сжав губы, она развернулась и направилась в свои покои. Разберусь позже.

***

Позже, после короткого, но выматывающего разговора с братом, Садише шла в другое место.

Тёмное. Мрачное. Безмолвное.

Темница встретила её холодом и тишиной. Здесь не было ни криков, ни стонов, ни суеты. Только её шаги — тихие, размеренные — нарушали мёртвую тишину.

Шуршание её платья, словно шепот призраков, эхом отражалось от сырых стен. В воздухе стоял запах плесени и отчаяния.

Она шла, не замедляя шага, не глядя по сторонам.