— Вы очень благородны, господин, но, боюсь, вам нужно как можно скорее вернуться в зал. Ваша матушка ищет вас. Не волнуйтесь, я провожу девушку до её комнаты, — Нина мягко, но решительно высвободила руку Анны из ладони мензина.

Магнеш бросил короткий взгляд на Анну — в нём читалась невысказанная просьба или, быть может, сожаление. Затем, не проронив больше ни слова, он развернулся и ушёл, растворившись в ночной тьме.

Анна осталась стоять на месте, задумчиво глядя вслед удаляющемуся юноше. В груди шевельнулось странное чувство — то ли благодарность, то ли лёгкая тоска. Видимо, он и правда хотел лишь проводить её. Магнеш, несмотря на своё положение, оказался куда добрее собственной матери. Это не могло не вызывать тихой радости.

Когда силуэт мензина окончательно исчез во мраке, Анна обернулась к Нине.

— Пойдём, — коротко бросила наложница.

С её лица исчезла та соблазнительная, почти игривая улыбка, которой она одаривала Магнеша. Анна невольно сжалась, ожидая упрёков или приказа вернуться в зал, но Нина, к её облегчению, повела её прочь от шумного праздника — не в комнату Анны, а в свои покои.

Там она без лишних слов выпроводила слуг и верного евнуха Абби. Тучный, невысокий, лысый мужчина окинул Анну подозрительным взглядом, но перечить госпоже не решился — лишь молча поклонился и вышел.

Нина подвела девушку к дивану, усадила, а сама встала напротив, сложив руки на груди. Взгляд её был серьёзен, лишён привычной игривости.

— Что случилось? — спросила она, и в этом простом вопросе звучало больше, чем просто любопытство.

Анна замерла в раздумьях. Могла ли она довериться этой женщине? В её памяти ещё кровоточили раны предательства, а каждый новый человек виделся потенциальным врагом. Но взгляд Нины — твёрдый, проницательный — будто проникал в самую душу, обещая не осуждение, а понимание.

Подняв глаза, Анна всмотрелась в лицо наложницы. Перед внутренним взором вновь вспыхнула сцена: Магнеш, смущённый, растерянный под чарующим взглядом Нины. Как легко она подчиняла волю даже царственного юноши — не силой, не угрозами, а одним лишь изгибом губ, одним движением ресниц.

«Завладей его сердцем, и он положит весь мир перед твоими ногами», — эхом отозвались в памяти слова Нины, сказанные при первой встрече.

— Ты говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Что они могут положить весь мир у ног любимой. Это так? — голос Анны звучал тихо, но в нём таилась стальная решимость. Она впилась взглядом в лицо Нины, словно пытаясь прочесть ответ прежде, чем он будет произнесён.

— Говорила, но… — начала Нина, но Анна резко перебила её, не желая слушать оправданий или уклончивых фраз.

— Ради женщины мужчина завоёвывает страны. Ради неё пересекает полмира. Так?

— Анна, я не понимаю… — в голосе Нины проскользнуло беспокойство, но Анна не отступала.

— Так?!

Пауза. Тяжёлая, как свинец. Затем — твёрдое:

— Да. Я говорила и говорю, что женщина может контролировать мужчину.

Анна сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается пламя — не любви, нет, а холодной, расчётливой ярости.

— Помоги мне завоевать любовь мужчины. Помоги получить над ним власть.

Нина замерла. Её глаза расширились — не от удивления, а от внезапного осознания. В них мелькнула тревога, словно она разглядела в Анне то, что предпочла бы не видеть.

— Я не понимаю, зачем тебе это? — прошептала она, и в её тоне не было ни насмешки, ни любопытства — только искренняя, почти материнская тревога.

Анна выпрямилась. Её лицо стало маской — холодной, бесстрастной, за которой бушевала буря.

— Мне нужна месть.

Слова упали, как камень в бездну. Нина молча смотрела на неё, и в этом молчании читалось многое: понимание, страх, возможно — сочувствие. Но больше всего — осознание, что перед ней стоит не испуганная девушка, а женщина, готовая на всё.

Анне удалось склонить Нину к союзу — но лишь ценой обещания отложить обсуждение деталей до утра. В глубине души наложница тешила себя слабой надеждой: быть может, ночная лихорадка отступит, и к рассвету Анна вновь станет той робкой, осторожной девушкой, какой была ещё вчера.

Но надежды оказались тщетны.

Пока Нина, измученная событиями вечера, погрузилась в сон почти мгновенно, Анна лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, словно там, среди теней, таились ответы на все вопросы. В голове, как шахматные фигуры на доске, выстраивались ходы, взвешивались риски, просчитывались последствия.

Сейчас, как никогда, ей пригодились уроки отца — его железная логика, его умение видеть на десять шагов вперёд. Вспоминались наставники, которых он присылал: дипломат из Ишхара, военный стратег из Заморья, мудрец‑историк из древней библиотеки Аль‑Сафира. Каждый из них вложил в неё крупицу знания — и теперь эти крупицы сплавлялись в единый клинок её замысла.

С каждой минутой уверенность Анны крепла, обретала плоть, становилась незыблемой, как скала. Она знала: чтобы вернуть королевство, ей нужна армия. Но не просто войско — а её войско. Верное, преданное, готовое идти за ней через пустыни, переплывать океаны, штурмовать крепости.

А чтобы собрать таких людей, нужен магнит, способный притянуть их сердца. Что это может быть?

Ответ лежал на поверхности.

Власть.

Но чтобы обрести её — надо начать здесь. В этих стенах. В этом дворце. Среди этих людей.

***

Утром за завтраком Нина наблюдала за Анной исподлобья — внимательно, настороженно. В её взгляде читалось сомнение, почти страх. Наконец, не выдержав, она спросила:

— Не пойми меня неправильно, но совсем недавно ты едва ли не рычала на меня из‑за одной только мысли о том, что будешь принадлежать какому‑то мужчине. Что изменилось сейчас?

Анна не подняла глаз от тарелки. Её пальцы, тонкие и бледные, сжали серебряную ложку с почти пугающей силой.

— Я уже сказала — мне нужна сила, — произнесла она тихо, но так, что Нина невольно вздрогнула.

Затем Анна отложила приборы, выпрямилась и посмотрела прямо в глаза наложнице. В её взгляде не было ни тени сомнения.

— Мне нужно получить власть, — продолжила она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Чтобы вернуться к своим врагам. Чтобы заставить их ответить за смерть моей семьи.

Тишина повисла между ними, густая, как туман над болотом. Нина долго смотрела на Анну, будто впервые видела её — не робкую служанку, не запуганную сироту, а женщину, в чьих глазах горит пламя, способное сжечь целый мир.

Наконец она спросила — твёрдо, без тени иронии:

— Кто ты?

Анна подняла взгляд — и Нина невольно отшатнулась. В этих невероятно синих глазах, глубоких, как бездонные озёра под полуденным солнцем, таилась сила, от которой по спине пробежал холодок. На мгновение — всего лишь миг — наложница ощутила почти физическое давление, словно невидимая рука приказала ей склонить голову.

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, и с усилием вернула себе хладнокровие.

— Что ты имеешь в виду? Я — Анна, рабыня из гарема Повелителя, — голос девушки звучал ровно, почти безразлично.

— Ты поняла, о чём я, — фыркнула Нина, но в её тоне уже не было прежней уверенности. — Ты не простая девушка, украденная из забытой деревушки. Нет, ты точно из благородных.

Анна промолчала. Её пальцы, тонкие и бледные, безвольно опустились на край стола. Взгляд устремился куда‑то вдаль, за пределы этой светлой трапезной, за стены дворца, за горизонт.

Нина отложила столовые приборы. В голове роились мысли — стремительные, тревожные, как стая встревоженных птиц. Что скрывает эта девушка? Что ждёт меня, если я действительно помогу ей? Не стану ли я соучастницей в чём‑то опасном, непоправимом?

Позже, вспоминая этот момент, Нина не могла точно сказать, что заставило её согласиться. Было ли это вмешательство самого Рохана, направляющего судьбы? Или же в Анне она уловила что‑то родное — ту же неукротимую волю, что когда‑то привела её саму в этот дворец? Те же глаза — синие, как самый глубокий океан, в которых тонула вся боль и вся ярость мира.