Анна задыхалась. Окружающий мир превратился в размытое пятно: окрики наложниц, чьи‑то руки, пытающиеся её удержать, — всё это тонуло в рёве бури, бушевавшей внутри. Она рванулась вперёд, на ощупь, слепо, словно слепец, потерявший путь. Потом — бег. Бездумно, отчаянно, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Лишь прохлада ночного воздуха остановила её.

Она рухнула на колени посреди пыльной дороги. Камни впивались в кожу, но боль была ничтожна перед тем, что разрывало грудь. Горькие рыдания душили её, вырывались хрипом, ломаным стоном. Воздух не шёл в лёгкие — будто кто‑то сжимал горло невидимой рукой.

Трясущимися пальцами она сорвала покров, вуаль — всё, что мешало дышать, видеть, чувствовать. Слезы смешивались с пылью, оставляя на щеках грязные разводы. Она плакала — отчаянно, до изнеможения, пока слёзы не иссякли, оставив лишь сухую, выжженную пустоту.

А перед глазами — снова и снова — мелькают картины прошлого…

Безжизненные тела родителей и брата…

Занесённый над отцом меч, блеск стали в последний миг его жизни…

Самодовольное лицо Аджерхана — его руки, липкие, грязные, рвущие её достоинство в клочья…

По телу прошла судорога. Ей показалось, будто его пальцы снова скользят по коже, оставляя следы грязи и боли. К горлу подкатила тошнота, едкая, как желчь.

И ещё — Дамир…

Её Дамир. Тот, кто когда‑то шептал слова любви, смотрел с обожанием, обещал защиту. А потом — отвернулся. Его взгляд, полный холодного безразличия, прожигал её, как раскалённое железо.

«Он женится на дочери моего врага…»

Мысли кружились, сплетаясь в клубок ярости и боли. В груди разгоралось пламя — не обжигающее, а очищающее, превращающее страдания в сталь.

— Я отомщу… — прошептала она, и голос её звучал глухо, но твёрдо, как удар молота по наковальне. — Я обязательно отомщу…

Слова лились сами, словно клятва, высеченная на камне её души:

— Когда‑нибудь я вернусь. Заставлю их всех умыться собственной кровью. И если для этого мне придётся покорить половину мира — я сделаю это. Мама, папа… Я обещаю вам. Они умрут!

Ветер подхватил её слова, унёс в ночь — как знамя, поднятое над полем грядущей битвы.

Анна не знала, сколько времени прошло. Над ней, насмешливо мерцая, раскинулось звёздное небо — бескрайнее, равнодушное, усыпанное ледяными искрами. Где‑то во дворце всё ещё лилась музыка, приглушённая расстоянием, но не утратившая торжественности. Праздник продолжался — без неё.

Только сейчас она осознала, что оказалась в саду. Тёмные силуэты деревьев окружали её, словно молчаливые стражи, а воздух был напоён ароматом ночных цветов — сладким, почти удушающим.

— Тебе плохо? — голос прозвучал неожиданно, и Анна вздрогнула, почувствовав, как на плечо легла чья‑то рука.

Она резко обернулась. Перед ней стоял младший сын Повелителя — Магнеш Баладжар. Его лицо, освещённое лунным светом, выражало искреннюю тревогу.

— Я видел, как ты выбежала из зала, — произнёс он неловко, словно боялся сказать что‑то не то.

Анна поспешно вытерла слёзы, поднялась на ноги и склонилась в почтительном поклоне, опустив взгляд к земле — как того требовали незыблемые правила гарема.

— Прошу прощения, господин. Я сейчас же вернусь в зал, — её голос звучал хрипло, будто после долгого крика.

— Ты не обязана возвращаться туда, если тебе плохо, — вдруг сказал он, и в его тоне не было ни высокомерия, ни снисходительности — только искренность.

— Но семма Соен будет ругаться…

— Я, сын Повелителя, освобождаю тебя от работы на сегодня.

Анна не удержалась — подняла взгляд, встретившись с его глазами.

Мальчишка.

Да, он был ещё мальчишкой. Старше её всего на три года, младше старшего брата на четыре. Но если Одаш Баладжар являл собой воплощение силы — крепкий, широкоплечий, с осанистой статью воина, — то Магнеш напоминал долговязого подростка, ещё не обретшего окончательных очертаний зрелости.

И всё же он был по‑своему привлекателен. Русые волосы, унаследованные от матери, мягко переливались в лунном свете, а тёмные глаза отца придавали взгляду глубину, не свойственную его юным годам. Необычное сочетание, но оно лишь подчёркивало его очарование. Анна невольно подумала: «Когда он повзрослеет, женщины будут терять голову от одного его взгляда».

Пока она рассматривала его, Магнеш Баладжар делал то же самое — изучал её лицо, словно пытаясь прочесть в нём что‑то важное.

— Я раньше тебя не видел, — наконец произнёс он, склонив голову набок. В его голосе звучало не любопытство, а скорее удивление, смешанное с робким интересом.

— Во дворце Повелителя я нахожусь всего три месяца. Всё это время я, как и другие девушки, проходила обучение и не покидала западной части гарема, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— У тебя странный акцент. Ты не местная? Откуда ты? — вопрос сорвался с его губ легко, но для Анны он прозвучал как удар колокола — глухо, тяжело, с отголоском старой боли.

Она замерла. Правда была подобна раскалённому железу — держать её в руках невыносимо, а выпустить — смертельно. Лгать не хотелось, но и раскрывать душу не было сил.

— Юный господин не должен забивать голову россказнями простой рабыни. Если позволите, я отправлюсь в гарем, пока семма Соен меня не хватилась, — она вновь склонилась в поклоне, надеясь, что это станет концом разговора.

Анна шагнула в сторону, но не успела сделать и двух шагов. Горячая ладонь Магнеша схватила её чуть выше локтя — не грубо, но твёрдо, не оставляя сомнений: он не намерен отпускать её так просто.

— Почему‑то мне кажется, что ты просто сбегаешь от меня, — в его голосе сквозила не упрёка, а обида — детская, почти трогательная. Он не отводил взгляда, всматриваясь в её лицо, словно пытался разгадать тайну, спрятанную за ресницами.

— Вам всего лишь кажется, юный господин, — тихо ответила она, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Не называй меня так!

— Прошу простить меня, мензин, — слова вырвались покаянно, с ноткой испуга.

Только сейчас Анна осознала всю нелепость и опасность ситуации: ночной сад, тьма, окутавшая их словно шёлковый саван, и она — одна, без свидетелей, наедине с сыном Повелителя. Страх ледяными пальцами скользнул по спине, заставив кожу покрыться мурашками.

Магнеш вновь окинул её взглядом — долгим, изучающим, будто пытался запечатлеть каждую черту её лица. Анна сжалась, приготовившись к худшему, но вместо этого его рука скользнула вниз по её локтю и мягко, но уверенно сжала ладонь.

— Я провожу тебя, — заявил он, и в его тоне не было места возражениям.

— Не нужно, юн… господин! — попыталась она возразить, но голос потонул в ночной тиши.

Он уже шёл вперёд, увлекая её за собой. Анна, прикусив губу, покорно следовала, чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

И вдруг — словно из самой тьмы — перед ними возникла Нина.

— Господин мой! — её голос прозвучал резко, как клинок, выхваченный из ножен.

Мензин замер, словно заворожённый. Перед ним, грациозно склонившись в поклоне, стояла Нина. Её движение было отточено до совершенства — ни тени суеты, ни намёка на неловкость. Пышные каштановые волосы, словно шёлковый водопад, скользнули по обнажённым плечам и упали на упругую грудь, обрамляя её подобно живой раме.

— Рад снова видеть, Нина, — произнёс Магнеш, с трудом проглотив ком в горле. Слова прозвучали тише, чем он рассчитывал.

Если бы лунный свет был чуть ярче, обе девушки заметили бы, как румянец залил щёки юноши под насмешливым, почти снисходительным взглядом наложницы.

— Мензин Магнеш, позвольте украсть у вас свою помощницу, — голос Нины звучал мягко, но в нём таилась сталь. Она глянула за плечо парня, где, словно тень, застыла Анна.

— Я хотел просто проводить её… Эта девушка чем‑то сильно расстроена, и поэтому… — Магнеш запнулся, слова путались, а оправдания выходили жалкими. В конце концов он просто умолк, не в силах подобрать нужные фразы.