— Почему вы всё ещё здесь? — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Немедленно отправляйтесь к лекарю и сообщите, что госпожа очнулась!

Помощник лекаря вздрогнул, охнул и метнулся к двери, едва не сбив её с ног.

Когда они наконец остались одни, Анна снова обратилась к Сайсу. Но на этот раз — на иррилийском. Тихом, певучем, родном.

— Сайс, что не так? — спросила она мягко.

Он обернулся.

И в его глазах — буря.

Тревога. Злость. Страх.

Не за себя. За неё.

За ту, кого он давно считал семьёй. За ту, кто стала для него дороже всех.

Ферухе и Чоксо переглянулись. Вмешательства не последовало — они понимали. Разделяли. Злость парня была их злостью. Боль — их болью.

— Зачем ты это сделала? — его голос дрогнул. — Зачем так рисковала? Разве оно стоило того? А если бы ты не очнулась?!

Слова рвались из него, как кровь из раны.

Анна смотрела на него спокойно, почти безмятежно.

— Я знала, что ты обязательно справишься, — произнесла она тихо. — Что не дашь мне умереть.

— Ради чего всё это? — он вдруг обессилел. Голос упал до шёпота, словно силы покинули его в одно мгновение. — Почему ты просто не можешь жить спокойно?

Плечи опустились. Руки безвольно повисли. Он стоял перед ней — не лекарь, не страж, а просто человек, измученный страхом за ту, что стала его миром.

В этот момент в комнату вошёл лекарь.

Сайс молча отступил, давая ему место. Наблюдал, как тот осматривает Анну, щупает пульс, проверяет зрачки, бормочет что‑то о «благоприятной динамике».

— С госпожой всё хорошо, — наконец заключил лекарь, собирая инструменты. — Теперь главное — покой и наблюдение.

Он уже шагнул к двери, но путь ему преградил Чоксо — молчаливый, как скала.

— Прошу прощения, — вмешалась Ферухе, её голос звучал мягко, но непреклонно. — Но вам нужно будет остаться здесь на некоторое время.

Лекарь замер. Обернулся, и в его глазах мелькнул испуг.

— Что?

— Чоксо проводит вас, — повторила Ферухе без объяснений.

Лекарь вздрогнул, когда тяжёлая, словно кованая, рука вакхалийца опустилась на его плечо. В глазах — растерянность, в движениях — невольная дрожь.

— Не волнуйтесь, господин лекарь, — голос Анны прозвучал мягко, но в нём таилась сталь. — Считайте, что это… выходной. Таким образом я хочу выразить свою благодарность.

Её улыбка — тонкая, почти призрачная — не смягчила напряжения. Лекарь сглотнул, но возражать не решился.

Чоксо, не произнеся ни слова, провёл его в соседнюю комнату. Там уже всё было готово: постель, еда, кувшин с водой. Никто не собирался причинять мужчине вред. Но и выпустить его наружу — тоже не мог.

Секрет. Тишина. Время.

Им нужно было, чтобы о состоянии Анны никто не узнал как можно дольше.

Это тоже было частью её плана.

— Как обстоят дела? И сколько я вообще спала? — спросила Анна, едва Чоксо вернулся.

Его ответ был кратким, как удар клинка:

— Прошёл день. Мать вождя провела обыск и нашла яд в комнате старой госпожи. И записку от её брата. Сегодня около полудня состоится совет и суд.

Анна кивнула — едва заметно, но с холодной уверенностью.

— Хорошо. Я ещё успею.

Она повернулась к Ферухе:

— Помоги, пожалуйста. Хочу хоть немного привести себя в порядок. Потом пойдём на совет. Я не могу пропустить это зрелище.

Ферухе тут же бросилась выполнять приказ. Помогла Анне сесть, накинуть халат, а затем выскользнула за дверь — готовить всё для умывания и переодевания.

Чоксо Анна отправила к Нине — передать, что явится на совет лично.

В комнате повисла тишина.

Лишь Сайс стоял у окна — молчаливый, неподвижный, словно высеченный из камня. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён вдаль, за пределы сада, за стены дворца, туда, где мир ещё не был пропитан ядом и предательством.

Казалось, ему нет дела до происходящего. До Анны — тоже.

— Сайс, — её голос прозвучал тихо, почти нежно.

Но он не обернулся.

— Я понимаю, что мои действия не всегда логичны. Что они кажутся странными. Но поверь: всё это я делаю не просто так. У меня есть цель. И я буду идти к ней — всеми средствами. Даже если придётся подвергать свою жизнь опасности. Я буду делать это снова и снова. Но никогда не откажусь от этой цели.

Он медленно повернулся.

В его глазах — боль. Усталость. И гнев. Но не на неё. На мир, который заставляет её быть такой.

— Я знаю, что ты хочешь вернуться домой, — произнёс он глухо. — Но не понимаю, зачем делать это так. У тебя уже есть власть. Есть своя армия. В конце концов, тебе просто стоит признаться, кто ты на самом деле. Тогда помощь наверняка появится. Но вот так…

Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучала горечь:

— После того как нас с бабушкой похитили, ты была первой, кто протянул руку помощи. Даже там, когда нас везли в дом Тиэл Вижна, ты всегда помогала нам. Заботилась о нас, как могла. Ты выдернула меня из той пучины. Вернула к жизни.

Он сглотнул. Слова давались тяжело.

— Анна, я боюсь, что в один миг ты просто исчезнешь. И… что тогда? Как мне потом жить? Поэтому я хочу, чтобы ты отказалась от этого. Просто жила.

Его взгляд смягчился.

— Ты помнишь себя, когда была беременна? Только тогда ты действительно была похожа на живого человека. Не на механическую куклу. Всё, чего я желаю, — чтобы ты была счастлива. Просто жила и наслаждалась жизнью.

Анна молчала.

Долго.

Так долго, что Сайс уже решил — она не ответит.

— Прости, Сайс, — наконец произнесла она. — Но я не могу. Даже если я захочу остановиться, мне не позволят этого сделать.

Он покачал головой.

Без слов. Без упрёков.

Просто вышел.

В дверях столкнулся с Ферухе. Кажется, даже не заметил её.

Девушка замерла, глядя ему вслед.

С того дня, когда Анна привела его во дворец, он изменился. Из худого, израненного мальчика Сайс превратился в крепкого, красивого молодого мужчину. Всего на два года младше Анны, восемнадцатилетний Сайс приковывал взгляды.

Ферухе иногда терялась, пытаясь разгадать его чувства.

Была ли это лишь благодарность за спасение?

Или нечто большее?

Анна, впрочем, воспринимала его как младшего брата.

Но Ферухе знала одно:

Если придёт беда — любой из них отдаст жизнь за другого.

Потому что они стали семьёй.

Настоящей.

***

— Срочный совет объявляется открытым, — голос секретаря прозвучал сухо, как треск пергамента. — На повестке дня: отравление жены Повелителя, госпожи Анны Баладжар.

В зале повисла тяжёлая тишина — та самая, что рождается на стыке страха и злорадства.

Члены совета перешёптывались — тихо, почти беззвучно. Но в каждом взгляде, в каждом движении губ читалось: кто из нас здесь жертва, а кто — хищник?

Одни — те, кто открыто поддерживал Анну, — сжимали кулаки, скрывая ярость. Другие — тайные недоброжелатели — едва сдерживали улыбки. Для них отравление стало не трагедией, а шансом. Шансом увидеть, как рухнет та, что стояла слишком высоко.

Садише Баладжар ждала.

В своих покоях. Под стражей.

Она сидела в кресле — прямая, как клинок, с лицом, застывшим в ледяной маске. Ни тени волнения. Ни намёка на страх.

Они ничего не докажут.

После отравления «той девки» Айдан провела обыск. В комнате Садише нашли флакон с ядом — тонкий, изящный, словно подарок от самой смерти. И записку. От её брата.

Идиота. Предателя. Слабака.

Он подставился. Подставил её.

Сейчас он сидел рядом — бледный, дрожащий, погружённый в пучину отчаяния. Даже не замечал её гневного взгляда, прожигающего его насквозь.

Но Садише знала:

Никто не осмелится вынести ей суровый приговор.

Она — мать Повелителя. Она — тень за троном. Её не смеют тронуть.

А «та девка»…

По словам её шпионов, Анна больше никогда не очнётся.

И это… радовало.

Одаш погорюет. Но недолго.

Скоро Амалия подарит ему ребёнка. И он забудет. Забудет всё.