На мгновение воцарилась тишина.

Послы замерли.

Слова Анны повисли в воздухе, словно звон невидимого колокола, — и лишь спустя мгновение до них дошёл их истинный смысл. Тишина стала плотной, почти осязаемой, будто сама атмосфера сгустилась от неожиданности.

В Аркахалле патриархат был не просто традицией — он был законом, высеченным в камне. Женщина здесь — тень, шёпот, украшение. Ей дозволено молчать, улыбаться, подчиняться. Ей не положено говорить так — прямо, твёрдо, без заискивания, без робких оговорок.

Но Анна говорила.

Не повышая голоса, не срываясь на крик, не бросая грубых слов — она тем не менее обрушила на них целую бурю смыслов. В её взгляде, в ровном тоне, в чуть приподнятом подбородке читалось то, что не нужно было произносить вслух:

«Вы тут никто. Ваши титулы — пыль. Ваши угрозы — смешны. Вы нелепы в своей самоуверенности».

Один из послов дёрнул уголком рта, словно хотел что‑то сказать, но слова застряли у него в горле. Другой невольно сжал кулаки, но не нашёл в себе сил ответить — потому что ответ подразумевал бы признание её права говорить так. А этого права, по их законам, у неё не было.

Их лица побагровели. Оскорбление, нанесённое избранной наследника, было явным — и опасным. Они уже готовы были вспыхнуть, потребовать возмездия, но Анна знала: они сами угодили в ловушку.

Ведь тогда они осмелятся оскорбить не просто женщину — а женщину сына Повелителя. А значит, их слова — это удар по наследнику и по самому Джихиньяру Баладжару.

В глазах Анны горел тихий огонь. Пусть будет, что будет.

Анна не упустила ни мгновения — её взгляд, острый и внимательный, следил за каждым движением послов. Она уловила тот миг, когда глаза «тощего» налились кровью, а скулы напряглись в предвестии взрыва. Он уже готов был извергнуть поток язвительных слов, но… не успел.

За их спинами, молчаливый и невозмутимый, третий посол — тот самый, с холодными зелёными глазами — неспешно подхватил свою сумку. Без единого слова он направился к коню, уже оседланному и ждущему. Остальным ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Тощий бросил на Анну взгляд, полный кипящей ненависти — взгляд, в котором читалась немая угроза: «Это ещё не конец». Но рядом стояли Одаш и Чоксо — незримая преграда, не позволившая ему высказаться напоследок и поставить «зарвавшуюся девицу» на место.

Этот раунд — мой, — мысленно отметила Анна. Но расслабляться было рано.

Пока послы устраивались в седлах, Анна направилась к паланкину. Но не успела она сделать и трёх шагов, как её мягко, но твёрдо остановили.

Одаш.

Его пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше локтя, развернув лицом к себе. В глазах — смесь недоумения и настороженности.

— Ты понимаешь, что твои слова были весьма дерзки? Осознаёшь весь риск? — голос Одаша звучал строго, словно лезвие, едва касающееся кожи.

— Конечно, мой господин, — отозвалась Анна, склонив голову с почтительной покорностью. Но в глазах её, хоть и полуприкрытых ресницами, тлел неугасимый огонёк. — Однако… разве я сказала что‑то лишнее?

Одаш невольно обернулся. За его спиной послы, бледные от сдержанного гнева, пытались взобраться на лошадей, которых им поспешно подвели слуги. Движения их были резкими, неловкими — будто даже седла вдруг стали им не по размеру.

— Что‑то мне кажется, что их мнение на этот счёт с твоим не совпадает, — произнёс он хмуро, вновь поворачиваясь к Анне. В его взгляде читалась не только укоризна, но и нечто иное — то, что он сам боялся назвать. Восхищение? Тревога?

Она лишь пожала плечами, сохраняя невозмутимость.

Одаш задержал на ней взгляд — долгий, испытующий. Затем отпустил её руку, легко вскочил в седло Чёрного Демона, и процессия тронулась в обратный путь.

***

Анна жадно впитывала каждый миг. Она впервые видела столицу.

Они проезжали через главную торговую площадь — пёстрое, шумное сердце города. Лавки и магазинчики теснились друг к другу: одни — богато украшенные, с зеркальными витринами; другие — скромные, с обшарпанными дверями. Торговцы зазывали покупателей — кто‑то нараспев, кто‑то с хриплым надрывом, кто‑то — вкрадчиво, почти шёпотом. Они расхваливали товар, хватались за рукава прохожих, размахивали яркими тканями, блестящей посудой, ароматными специями.

На мгновение это напомнило ей Оттамору.

Рабский рынок.

Тот день, когда её едва не продали одному неприятному господину. Тогда слуга хозяина точно так же зазывал покупателей, расхваливая «товар» — с той же притворной улыбкой, с тем же масляным взглядом.

Анна встряхнула головой, прогоняя наваждение.

И тут её взгляд зацепился за сцену, от которой кровь застыла в жилах.

У входа в лавку — судя по всему, торговавшую посудой — среди выставленных напоказ тарелок и кувшинов, тучный мужчина с багровым лицом избивал хлыстом худенького парнишку. Одежда мальчика была рваной, грязной, а на спине уже алели следы от ударов.

Лицо мальчишки показалось Анне смутно знакомым. Она попыталась ухватиться за ускользающую мысль, но новый удар хлыста — резкий, свистящий — вырвал её из раздумий.

— Остановитесь! — её голос, громкий и твёрдый, прорезал шум площади.

Паланкин замер.

Анна рванулась вперёд — стремительно, словно порыв ветра, — и в одно мгновение оказалась на улице. Чоксо, бесшумный и неотступный, скользнул следом, тенью прильнув к её спине.

Взгляд девушки был прикован к жуткой сцене у лавки. Лишь краем сознания она уловила окрик стража, обращённый к Одашу, и шум остановившейся процессии — но всё это казалось далёким, несущественным.

— Ах ты щенок! Тварь неблагодарная! Я покажу тебе, как нужно служить своему господину! — рычал тучный мужчина, не сбавляя ярости.

Его рука взметнулась — хлыст со свистом рассек воздух.

— Прекратите! — выкрикнула Анна, бросаясь вперёд и вставая между истязателем и жертвой.

Время словно замедлилось. Она увидела, как плеть летит прямо в её лицо — и внутренности сжались в ожидании жгучей боли. Но удара не последовало.

Чоксо.

Его рука, быстрая и твёрдая, перехватила хлыст в полёте. Рывок — и плётка оказалась в его ладони. Ещё одно движение — и торговец, не ожидавший сопротивления, отлетел назад, рухнув на землю.

Анна бросила короткий благодарный взгляд на телохранителя и повернулась к мальчику.

Тот стоял на четвереньках — уже не в силах подняться. Спина его была исполосована кровавыми рубцами. Грязная ткань, некогда, вероятно, бывшая рубашкой, болталась на худых плечах, разорванная в клочья. Светлые волосы, сальные и слипшиеся, падали на лицо, скрывая его черты. Пот, смешанный с грязью и кровью, стекал по щекам на пыльную землю.

Но что поразило Анну больше всего — он не издавал ни звука. Ни стона, ни всхлипа. Только тяжёлое, прерывистое дыхание да судорожные вздрагивания плеч. Он держался — упрямо, отчаянно, будто говоря своему мучителю: «Ты ничего не добьёшься».

И завершающий штрих ко всей этой картине ужаса — железный ошейник раба на худой шее.

Анна опустилась рядом с ним на колени. Осторожно, почти нежно, положила ладони на его щёки, слегка приподняла голову, чтобы разглядеть лицо.

— О великие боги… Сайс, это и вправду ты? — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Мальчик поднял на неё мутный, затуманенный болью взгляд. В нём не было ни узнавания, ни понимания.

— Сайс, это я, — повторила она.

Быстрым движением сорвала с головы покров, скрывавший её лицо.

Несколько мгновений он просто смотрел на неё — будто сквозь пелену. Затем взгляд его прояснился. В зелёных глазах вспыхнули искорки узнавания — и надежды.

— Анна? — едва слышно прошептал он.

Она скорее угадала, чем расслышала это слово. Голос Сайса был осипшим, почти беззвучным. На сухих, потрескавшихся губах выступила кровь.

Силы покинули его. Тело обмякло, он начал заваливаться набок — но Анна успела подхватить его за плечи, не дав упасть. Она крепче прижала к себе Сайса, чувствуя, как в груди разгорается пламя — не гнева, нет. Чего‑то более глубокого, более яростного. Справедливости.