Отлучившаяся было помощница Бильшияр скользнула обратно к госпоже и, склонившись, зашептала ей что‑то на ухо. Наложница хмыкнула — в глазах её вспыхнул острый интерес. Она перевела взгляд на сцену.

Последняя группа девушек завершила выступление и, шурша шёлком, покинула площадку. На их место вышли двое: смуглокожий вакхалиец с длинными, свободно ниспадающими волосами и темноволосая аркахалонка. В руках мужчины — простая деревянная дудочка, казавшаяся почти нелепой рядом с его статной фигурой. Девушка держала древний барабан — народный инструмент этой страны, потрёпанный, но звучащий, словно голос самой земли.

Мензины заметно оживились. Бильшияр, наблюдая за сыном, недовольно поджала губы.

И тогда на сцену вышла она.

Девушка в сером плаще.

Тишина взорвалась тихой, пронзительной мелодией: вакхалиец приложил дудочку к губам. Звук, чистый и нежный, заставил зал затаить дыхание. Чёрная ткань медленно сползла с плеч, легла у ног, обнажив наряд, от которого по залу пробежал шёпот.

Чёрный. Цвет траура. Никто прежде не осмеливался выйти в таком на придворный пир. Но этот наряд… он балансировал на грани приличий. Лиф украшали чёрный бисер и серебристая вышивка — едва уловимый отблеск роскоши, смягчавший мрачность ткани. Покрой был смелым, подчёркивал каждый изгиб фигуры, будоражил воображение. Многие мужчины не скрывали жадного восхищения, скользя взглядами по её силуэту.

Анна начала танец.

Плавные, грациозные движения, словно волны, накатывали на зал. Она закрыла глаза, отдаваясь мелодии, которая то замирала, то вспыхивала с новой силой. Дудочка затихла — на мгновение повисла тишина, а затем барабан ударил, резко, властно. Ритм стал жёстче, быстрее, наполнился первобытной энергией.

В руках Анны вдруг блеснули кинжалы.

Стражи у края сцены напряглись. Кто‑то даже рванулся вперёд, но она, взмахнув оружием, закружилась в вихре танца. Лезвия сверкали, словно молнии, но каждое движение было отточено, безопасно — это была часть представления. Стражи отступили, но не расслабились, следя за ней с настороженной внимательностью.

А Анна танцевала.

Это был её победный танец. Не мольба, не просьба — вызов. Каждое движение, каждый удар кинжала по воздуху — как удар по тем, кто пытался унизить её, сломать, стереть в пыль. Она танцевала, представляя перед собой врага, нанося удары, которые не ранили тело, но разили гордость.

«Вы думали, я сдамся? — говорила её пластика. — Я не просто выживу. Я одержу победу».

Зал замер, очарованный. Даже те, кто прежде смотрел на неё с презрением, теперь не могли оторвать взгляда. В этом танце была сила — не грубая, не показная, а та, что рождается из глубины души, из веры в себя.

Бильшияр смотрела, не отрывая широко раскрытых глаз, — и в груди клокотала буря, для которой не нашлось слов.

Эта наглая девчонка… Она не просто танцевала — она насмехалась. Каждое движение, каждый взгляд, каждый взмах кинжала были полны дерзкого торжества, словно Анна швыряла в лицо старшей наложницы невидимые пощёчины.

Бильшияр резко повернула голову к Джихиньяру. Повелитель, подавшись вперёд, не моргая следил за представлением. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел нескрываемый интерес.

Затем она взглянула на сына.

Магнеш…

Её бедный мальчик был околдован. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь чистое, безоговорочное восхищение. Он смотрел на Анну так, как смотрят на божество: с благоговением, с восторгом, с беззащитной преданностью.

«Всё пропало», — с ледяной ясностью осознала Бильшияр.

Её замысел — настроить гарем против этой выскочки — рухнул. Анна не просто выдержала удар. Она ответила — ярко, дерзко, опасно. Она показала, что не боится, что умеет сражаться, что может быть угрозой.

Бильшияр вздрогнула.

Остриё кинжала в руках Анны вдруг замерло, нацеленное прямо на неё. Ярко‑синие глаза сверкнули насмешкой, превосходством, почти издевательством. Уголки губ, подкрашенных алой помадой, приподнялись в едва уловимой улыбке — той самой, от которой кровь стыла в жилах.

Старшая наложница сглотнула, но тут же взяла себя в руки. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она не покажет слабости. Не здесь. Не сейчас.

***

Анна танцевала.

Она больше не видела зала, не замечала взглядов, не слышала шёпота. Она растворилась в музыке, в ритме, в движении. Закрытые глаза, плавные изгибы тела, летящие руки — всё это было не просто танцем. Это было высвобождением.

Где‑то на грани сознания она ощутила прикосновение — не физическое, а духовное. Чужие руки направляли её, подсказывали, вели. Она почувствовала запах леса, свежей травы, сена — тот самый, что остался на утоптанной поляне за заброшенными конюшнями.

И она даже не догадывалась, что в этот самый миг сидящий неподалёку мужчина ощущал то же самое.

Музыка стихла.

Анна замерла. Медленно, словно пробуждаясь от сна, она опустила руки, склонила голову в поклоне — и, не глядя ни на кого, покинула зал.

Её верные помощники — Ферухе и Чоксо— молча последовали за ней.

***

— Госпожа, это было просто невероятно! — Ферухе прижала ладони к груди, глаза её сияли. — Вы… вы были как буря! Как пламя! Как…

Она запнулась, не найдя слов, но её восторг был красноречивее любых фраз. Эмоции захлёстывали Ферухе, бурлили, искали выхода — и не находили слов, достойных того, что она только что видела. Она и представить не могла, что выступление её госпожи произведёт такой эффект.

Вспомнить хотя бы лицо старшей наложницы — маска ледяного негодования, за которой бушевала ярость. А Повелитель? Даже он, всегда столь сдержанный, не смог оторвать взгляда от Анны. Ни присутствие возлюбленной Бильшияр, ни тяжесть короны — ничто не спасло его от этого завораживающего зрелища.

Что уж говорить об остальных мужчинах… Их взгляды, жадные, восхищённые, скользили по фигуре танцовщицы, словно пытались запомнить каждый изгиб, каждое движение.

А махирад Садише? Даже она, женщина, чья сдержанность граничила с неприступностью, не скрывала одобрения. В её глазах, на мгновение, вспыхнул огонёк — не просто признания, но уважения.

Но за этим триумфом таилась опасность. Ферухе прекрасно понимала: завистливые глаза гарема уже прицениваются, ищут слабину. Теперь нужно держать ухо востро. Очень востро.

Не переставая делиться восторженными впечатлениями, Ферухе тем временем хлопотала — готовила всё необходимое для ночного отдыха госпожи. Они уже побывали в купальнях, и теперь Анна сидела перед зеркалом, задумчиво проводя гребнем по влажным волосам.

В отражении она следила за Ферухе, за её ловкими, привычными движениями. Мысли Анны текли плавно, перебирая яркие моменты дня.

Она вспоминала…

…как они с Одашем действовали как одна команда — не словами, не договорённостями, а чувством. Как каждый шаг, каждый взгляд поддерживали друг друга, вели к общей победе.

…как он смотрел на неё во время танца — не как на красавицу, не как на диковину, а как на равную. В его глазах она увидела не восхищение, а узнавание.

…слова Нины, сказанные когда‑то тихо, почти шёпотом: «Настоящая сила — не в том, чтобы побеждать. А в том, чтобы знать, когда и с кем разделить победу».

Анна отложила гребень. Взгляд её стал твёрдым, решительным.

Ферухе закончила с постелью и уже протягивала простую ночную сорочку — ту, в которой Анна обычно спала. Но госпожа остановила её жестом.

— Ферухе, сегодня я буду ночевать в покоях мензина, — произнесла она спокойно, но так, что в голосе звенела непреклонная уверенность.

Аркахалонка замерла, всё ещё держа сорочку в руках. Её глаза широко раскрылись — не от удивления, а от осознания важности этого решения. Она вопросительно взглянула на госпожу, словно пытаясь прочесть в её лице подтверждение: «Я правильно поняла?»

Анна кивнула. Чётко, без колебаний.

***

Мензин Одаш лежал в постели, уставившись в темноту, — сон не шёл. Казалось бы, мысли должны были кружиться вокруг победы в Турнире, вокруг долгожданного признания его наследником. Но стоило ему прикрыть глаза, как перед внутренним взором вновь и вновь возникала она — его избранная.