Женщина у колонны действительно оказалась не Повелительницей. Та появилась позже. Когда объявили о её прибытии, лорд Холс открыл глаза. Он уже продумал свою речь, подобрал слова, которые должны были спасти ему жизнь — пусть и ценой некоторых уступок. Он верил в свой успех: разве не ему удавалось столько лет морочить голову королю Лиффинстену и обмануть самого Рейнварджа? К тому же, по слухам, Повелительница была мягкосердечной девицей — а значит, в ней можно было найти слабину.

Двери за их спинами распахнулись, и по залу прокатились мягкие, одинокие шаги. Неожиданно Холс почувствовал горячее дыхание у самой шеи — резко дёрнулся, едва сдержав крик. Рядом с ним, бесшумно и величественно, стоял белый волк. Даже Аджерхан затих, уставившись на зверя с немым ужасом.

— Луна, — тихо произнесла хозяйка, и одного этого слова оказалось достаточно, чтобы волчица, повинуясь, отошла и села у её ног — спокойная, грозная, словно воплощение самой судьбы.

Лорд Холс не мог оторвать взгляда от этого зверя, от его необычайно синих глаз, в которых, казалось, отражался весь мир.

— Так ты и есть та самая сука, что пришла на мои земли?! — сплюнув на пол, рявкнул Аджерхан.

— Твои земли? — тихо переспросила Повелительница, и её голос, спокойный и ровный, словно струя воды, скользнул по залу, остужая ярость. — Кажется, ты что‑то путаешь. Иррилия никогда не принадлежала тебе.

Этот голос вдруг показался Холсу странно знакомым. Он оторвал взгляд от волчицы и посмотрел на женщину. Из‑за удара по голове перед глазами всё плыло, но этого было недостаточно, чтобы не узнать её. Причудливая одежда, повзрослевшие черты — но белые волосы, синие глаза, этот взгляд… Он узнал её. Не мог не узнать.

— Трианна… — едва слышно выдохнул он, и самообладание, которое он так старательно удерживал, рассыпалось, как песок сквозь пальцы.

Повелительница повернула голову в его сторону. На губах её застыла жёсткая усмешка, а в глазах был лёд, холодный и непроницаемый.

— Ты всегда был сообразительным. Вот за это отец тебя и ценил, — сказала она.

— Но… как? — так же тихо спросил лорд, не в силах поверить.

Аджерхан хмуро переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.

— Ты знаешь её? — бросил он Холсу.

Повелительница снова повернулась к нему.

— Давно не виделись, Аджерхан.

Вождь всё ещё не понимал, что творится. Откуда она знает Холса? Почему лорд смотрит на неё так, будто увидел призрак? Как он назвал её — Трианна? Что‑то знакомое царапнуло память. Он всмотрелся в её лицо, и тревожная догадка обожгла сознание.

— Ты? — не веря, выдохнул он. — Принцесса?

— Вспомнил наконец? — хмыкнула Анна и провела ладонью по голове волчицы, которая доверчиво подсунула нос под её руку.

— Ты ведь сдохла. Я сам видел…

— Видел что? — резко перебила его Анна.

— Доказательство…

— Это? — Повелительница подняла медальон — тот самый, что когда‑то подарил дочери король Рейнвардж. Тот самый, который сняли с трупа незнакомой девушки и который Аджерхан когда‑то вручил своей старшей дочери.

— Даже не поинтересуешься, что с твоей дочерью? — с насмешливой горечью спросила Анна. — Вкус на подарки детям у тебя, скажем так, своеобразный.

— Ты… должна была сдохнуть! — снова взвыл Аджерхан, и в этом крике была не только ярость, но и страх перед чем‑то неизбежным.

— Хочешь узнать, как я выжила? — Анна прищурилась, и взгляд её стал острым, как клинок. — Я выжила только благодаря вам. Каждую ночь, засыпая, я обещала себе, что завтра непременно выживу и стану ещё на шаг ближе к тем, кто убил мою семью, кто уничтожил мой дом. Только благодаря вам я стала той, кем сейчас являюсь.

— Трианна… — снова прошептал Холс, словно это имя было ключом к чему‑то давно забытому.

— Ты всё равно проиграла, — прошипел Аджерхан, цепляясь за последнюю иллюзию победы.

— Всё ещё надеетесь, что Лиффинстен придёт на выручку? — горький смешок сорвался с губ Анны. — Идиоты. Вы оба. Один доверился жадному корольку, второй оказался настолько слеп, что даже не понял, что его используют. А в итоге оба стали лишь игрушками для забавы Лиффинстена.

— Что ты несёшь?! — зарычал Аджерхан.

— А ты и правда думал, что являешься полноценным хозяином Иррилии? — обратилась Анна к вождю, а затем скользнула взглядом по Холсу. — Лорд Холс, актёрского мастерства вам не занимать. Примите моё искреннее восхищение.

— Хватит нести бред, тупая стерва! — не унимался Аджерхан, голос его срывался от бессильной ярости.

— Нина, — позвала Повелительница.

Её советница тут же подошла и передала ей стопку документов. Анна взяла их и резким, отточенным движением швырнула прямо перед Аджерханом. Бумаги рассыпались по полу, словно приговор, написанный чёрными буквами на белом фоне.

— Мне не нужны эти… — начал было Аджерхан, но не успел договорить.

— Закрой пасть! — рявкнула Анна, и голос её ударил, как хлыст. Вождь замолчал — не от страха, а от внезапной, оглушающей силы, что в ней вспыхнула.

Она шагнула вперёд, и в этом движении не было ни суеты, ни показной угрозы — только холодная, отточенная решимость.

— Эти документы — доказательство того, что все земли Иррилии принадлежат Гентеру Холсу. А он, в свою очередь, собирался передать их королю Григориану Лиффинстену.

— Что за бред?! — взорвался Аджерхан. — Я убил короля! Иррилия моя — по праву сильнейшего!

— По праву сильнейшего?.. — тихо переспросила Анна, и в этой тишине прозвучало нечто куда более страшное, чем любой крик.

Тавер стоял рядом, готовый в любой миг броситься на защиту Повелительницы. Его рука уже лежала на рукояти меча, мышцы были напряжены, взгляд не отрывался от Аджерхана. Но он оказался совершенно не готов к тому, что произойдёт дальше.

Анна молнией метнулась вперёд — так стремительно, что даже Тавер не успел среагировать. Одним резким движением она выхватила из его ножен кинжал. В следующий миг лезвие прижалось к горлу Аджерхана, а вторая рука железной хваткой вцепилась в его волосы, заставляя запрокинуть голову.

— По праву сильнейшего я могу убить тебя прямо сейчас, — прошипела она, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — По праву сильнейшего могу перерезать тебе глотку за то, что ты убил моего отца и мать. По этому же праву я вырежу всю твою семью, чтобы в этом мире не осталось ни капли твоей гнилой, проклятой крови.

Казалось, сама тишина в зале затаила дыхание. Даже тени на стенах будто застыли.

Но вопреки всему Аджерхан вдруг рассмеялся — громко, хрипло, с какой‑то безумной, торжествующей нотой. Люди Анны скривились, не пытаясь скрыть презрения. Их лица стали жёсткими, каменными.

— Помнишь, когда я взял тебя прямо здесь, ты ревела и утирала собственные слёзы? Твой благородный папочка бросился на помощь любимой дочурке, а тот щенок… он тоже что‑то пытался сделать. Было так приятно смотреть, как они захлёбывались собственной кровью. Если бы ты тогда вела себя так же, как сейчас, всё было бы куда интереснее, — широко ухмыляясь, проговорил Аджерхан, и его глаза горели каким‑то диким, почти животным восторгом.

Слова ударили по залу, как ядовитый туман. Лица варгалов исказились от омерзения — они, видевшие в годы правления Агура Кровавого столько жестокости, что, казалось, уже ничему не могли удивляться, сейчас чувствовали, как внутри всё сжимается от гадливости. Но следом пришло и другое чувство — странное, сильное, почти священное уважение. Они смотрели на Анну не как на жертву, не как на сломленную женщину, а как на ту, что прошла через ад и не сломалась, а стала только крепче. Её боль не сделала её слабее — она выковала из неё клинок.

Алая струйка крови скользнула по шее Аджерхана — тонкая, изящная, будто нарисованная кистью. Ещё одно движение, ещё одно мгновение — и он умрёт. Внутренний голос Анны кричал: «Убей!» Жажда мести билась в груди тяжёлым, пьянящим ритмом, застилая глаза красной пеленой. Рука, сжимавшая кинжал, оставалась твёрдой, дыхание стало тяжёлым, прерывистым, но не от слабости — от напряжения, от борьбы с самой собой.