Ненависть к Аджерхану вспыхнула в груди Анны с новой силой — горькая, тяжёлая, почти осязаемая. Она чувствовала её как жар под рёбрами, который не давал дышать спокойно.

Войско Анны двигалось вперёд, и хотя они рассчитывали на слабое сопротивление, такого поворота не ждал никто. Горожане не просто не мешали — они встречали их как избавителей. Более того, сами бросались на городских стражей, срывали с них знаки власти, перекрывали им пути к отступлению. Благодаря этой внезапной поддержке армия Повелительницы стремительно продвигалась к королевскому дворцу.

Люди выбегали на улицы, не скрывая слёз, тянули к ним руки, выкрикивали слова благодарности, будто не верили, что этот день наконец настал.

— Это просто… невероятно, — не выдержал Тавер, голос его дрогнул от смешанного чувства изумления и боли. — Они ведь даже не знают, с какими намерениями мы пришли. Они просто рады, что Аджерхан больше не правит. Насколько же невыносимо им было жить под его властью?

От этих слов в душе Анны шевельнулось что-то острое и колючее — укол совести, который она не могла игнорировать. Возможно, приди она чуть раньше, у неё не хватило бы сил переломить ход войны, но эти люди не страдали бы так долго. Она отгоняла эту мысль раньше, оправдывая себя нехваткой ресурсов, необходимостью сначала укрепить Аркахаллу, спасти тех, кто уже был в цепях. Но сейчас, глядя на эти потухшие глаза, она чувствовала, как оправдания рассыпаются в прах.

— Спасибо… Да благословят вас боги… Спасители! — неслись со всех сторон голоса, сливаясь в единый, дрожащий от эмоций хор.

И в этот миг Анна особенно остро ощутила всю тяжесть своего долга. Пока она освобождала Аркахаллу от рабства, её собственный народ превратился в пленников в собственном доме. Чужие цепи сменились своими, не менее прочными.

«Они заплатят за всё сполна», — подумала Анна, стискивая поводья с такой силой, что пальцы побелели. В этой клятве не было жажды мести ради мести — только холодная решимость восстановить справедливость.

Ещё несколько мгновений — и они миновали ворота королевского дворца. Охрана, слабая и дезорганизованная, даже не попыталась выстроить строй: без командиров, без плана, без воли к сопротивлению, они сложили оружие, едва увидев надвигающуюся армию. Высокопоставленные чиновники и верные Аджерхану офицеры давно сбежали, оставив рядовых солдат разбираться с последствиями.

Анна спешилась. Она бросила взгляд на дворец — и вдруг почувствовала, как сердце сжалось в тугой, болезненный узел. Когда-то это место было её домом, хранилищем самых тёплых воспоминаний: тихий смех матери в галерее, запах воска и лаванды в отцовском кабинете, солнечные пятна на мраморных ступенях по утрам. А потом дворец стал другим — местом, где рушились надежды, где боль обретала форму и голос, местом, что до сих пор приходило к ней в кошмарах, выкручивая душу.

Тавер, заметив её нерешительность, её внезапную тишину, шагнул ближе — не громко, не напористо, просто встал рядом, достаточно близко, чтобы она почувствовала, что не одна.

— Всё хорошо. Ты не одна, — тихо сказал он.

И, как ни странно, от этих простых слов тяжесть чуть-чуть отступила. Не исчезла, не растворилась, но стала терпимее — будто кто-то взял на себя часть груза, чтобы ей хватило сил сделать следующий шаг.

Анна коротко кивнула, благодаря его без слов, и, расправив плечи, направилась к дворцовым дверям.

***

Зачистка Иррилии прошла с пугающей, почти неестественной быстротой — быстрее, чем когда‑то сюда ворвался Аджерхан. Столицу взяли под контроль за одни сутки: не было ни затяжных уличных боёв, ни кровавых штурмов — лишь чёткие, выверенные удары по ключевым точкам и волна народного одобрения, сметавшая остатки сопротивления. Вся страна оказалась под властью новой силы всего за три дня. Это вышло стремительно и, по меркам войн, почти безболезненно — словно сама земля, уставшая от гнёта, охотно расступалась перед теми, кто нёс освобождение.

Каждый шаг по дворцовым коридорам отдавался в груди Анны странным, глухим гулом — будто камни помнили всё, что здесь происходило, и шептали об этом в такт её шагам. Она шла, стискивая зубы, удерживая внутри бурю эмоций, и держаться на плаву ей помогала лишь тихая, надёжная поддержка тех, кто шёл рядом. Эти люди не пытались заполнить тишину пустыми словами — они просто были здесь, и этого хватало.

Во дворце мало что изменилось, и за это Анна была почти благодарна. Будто сама архитектура сопротивлялась переменам, храня в себе отголоски прежних времён. Лишь один уголок казался ей осквернённым — кабинет почившего короля, где все эти годы хозяйничал Аджерхан. Его присутствие будто въелось в стены, пропитало воздух тяжёлым, липким духом самодовольной власти. Анна уже знала: первым делом прикажет вычистить это помещение до основания, а если потребуется — сжечь всё дотла, чтобы не осталось ни следа, ни запаха, ни тени того, что там творилось.

Именно в этом кабинете, пока Анна осматривала комнату с отстранённым, холодным вниманием, к ней подошёл гонец с донесением. Голос его звучал ровно, но в глазах читалось напряжение — будто он сам не до конца верил в услышанное.

— Повелительница, удалось поймать лорда Гентера Холса.

Анна на мгновение замерла, а потом медленно кивнула. В груди что‑то шевельнулось — не радость, не торжество, а скорее тяжёлое, неизбежное удовлетворение. Судьба наконец свела счёты.

— Хорошо, — произнесла она спокойно, и в этой тишине её голос прозвучал особенно весомо. — Подготовьте тронный зал. Пора устроить встречу старых «товарищей».

Слова легли в воздух, как камень в спокойную воду — круги пошли во все стороны. Анна знала: этот зал, этот момент, этот разговор станут чем‑то большим, чем просто суд над предателем. Это будет точкой, где прошлое столкнётся с будущим.

***

В тронном зале, где некогда звучали торжественные речи и клятвы, теперь стояла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь хриплыми проклятиями Аджерхана. Его поставили на колени — гордая осанка рассыпалась, но ярость не угасала, она рвалась наружу с каждым словом, обжигая воздух. Рядом, в той же унизительной позе, замер лорд Гентер Холс. В отличие от бушующего вождя, он хранил молчание — внешне спокойный, будто высеченный из камня, но внутри его сжигала бешеная, ядовитая злость.

Бок ныл тупой, настойчивой болью, голова раскалывалась, а рана на затылке пульсировала, отдаваясь в висках каждым ударом сердца. Застывшая дорожка крови на лбу стягивала кожу, словно насмешливая маска. Он чувствовал себя загнанным зверем — эти вонючие простолюдины, эти плебеи, эти ничтожества загнали его в угол, как зайца. Его — Гентера Холса, человека, который годами тянул нити власти, оставаясь в тени! Двое из его сопровождающих отстали, пытаясь задержать преследователей, — и погибли. Хуже того: один из них, сломленный страхом, выкрикнул его имя, и этого хватило, чтобы толпа, уже опьянённая жаждой расправы, едва не разорвала его на части. Лишь чей‑то хриплый голос, неожиданно прозвучавший среди воплей, предложил сдать «гада» «спасителям». Так лорд Холс оказался здесь — на коленях, перед лицом судьбы, которую он так долго умел обходить стороной.

Вопли Аджерхана терзали слух, раздражали до скрежета зубов. Этот грубый, шумный идиот даже в такой момент не способен был собраться, понять, где он и с кем имеет дело. Холс осторожно скользнул взглядом по залу. Их охраняли всего четверо стражников — скудная сила, почти пренебрежительная. Внимание лорда привлекла женщина у колонны: прямая, неподвижная, будто сама тень приняла человеческий облик. Может, это и есть та самая Повелительница? Но он тут же отмел эту мысль: нет, не она. Слишком обычная, слишком незаметная.

Аджерхан, напротив, был уверен в обратном. Он орал на молчаливую женщину, выплескивая всю свою ненависть, пока резкий, тяжёлый удар стражника не заставил его замолчать.

Лорд Холс прикрыл глаза. Сейчас оставалось только одно — продержаться до прихода армии Астарина. Король не оставит своего верного соратника. Долгие годы Холс тихо, незаметно распространял свою власть, захватывал земли, управлял марионетками, дёргая за ниточки из тени. По сути, именно он, а не Григориан, был истинным королём этой страны. Пока Григориан тянул силы в бесконечной борьбе с Повелительницей Аркахаллы, а Аджерхан из‑за своей тупости не видел дальше собственного носа, Холс правил всем. Астарин не мог этого не ценить — и не мог бросить его сейчас.