«Немного, совсем немного…» — прошептала Анна про себя, и этот тихий внутренний голос прозвучал громче любого боевого клича.
Она стояла, вглядываясь в резные узоры на створках, и не решалась сделать шаг. Эмоции накатывали волнами, сбивая дыхание: горечь всех утрат, тяжесть пройденного пути, ярость, что годами тлела в груди, и вдруг — странная, почти пугающая тишина внутри, наступившая в самый решающий миг. Столько лет она терпела удары судьбы, шла по стеклу босыми ногами, глотала пыль дорог и яд предательства, училась улыбаться, когда хотелось кричать, и вот теперь — она здесь. Всего один шаг, один приказ — и город падёт к её ногам, как сухая листва под порывом ветра.
Позади неё замерли самые верные. Те, кто не раз смотрел смерти в глаза рядом с ней, кто знал её не как Повелительницу, а как человека — со всеми шрамами, со всей болью. За их спинами колыхалось огромное войско, но ни один голос не прозвучал, ни один воин не посмел поторопить её. В их молчании было больше уважения, чем в любых клятвах: они доверяли ей настолько, что позволяли ей самой выбрать миг, когда рухнет эта стена. Для них она была не просто предводительницей — она была Белой Волчицей, той, что ведёт сквозь тьму.
Анна глубоко втянула воздух, словно пытаясь вобрать в себя этот момент целиком, сохранить его навсегда. Потом медленно, без суеты, опустила взгляд на свои сапоги, на пыль у ног, а затем подняла голову — прямо, твёрдо, без колебаний.
— Идём в город, — произнесла она, и голос её прозвучал ровно, без пафоса, но в нём звенела сталь.
И сделала первый шаг.
***
Лорд Гентер Холс метался по своим покоям, и каждое его движение выдавало нарастающую панику. Вести о поражении Аджерхана докатились до столицы с чудовищным опозданием — будто кто‑то нарочно прятал их в дальних углах дворцовых коридоров, пока беда не постучалась в главные ворота. Времени не оставалось вовсе: собрать даже жалкую горстку защитников было уже невозможно. Его люди, те немногие, что ещё держались у городских ворот, могли лишь ненадолго задержать волну надвигающегося хаоса — если повезёт, на несколько ударов сердца.
Письма к королю Астарина уходили в пустоту — ответа не было. И в этом молчании Холс читал приговор: король, вечно балансировавший на грани безумия, решил сбросить балласт. Решил, что Гентер Холс — лишняя обуза, которую проще забыть, чем спасать. Но сам Холс умирать не собирался. Ни здесь, ни сейчас, ни от руки врага, ни по воле равнодушного монарха.
Когда стражники ворвались с докладом, что вражеские силы уже штурмуют ворота, лорд резко дёрнулся, будто его ударили хлыстом. Он начал лихорадочно сгребать в сумку самое ценное — но даже это выходило неуклюже, впопыхах, с дрожащими пальцами.
— Негодные идиоты! — выкрикнул он, и в этом крике слились и страх, и ярость, и горькое осознание, что его подвели все: гонцы, советники, сама судьба.
Его бесило, что он узнавал обо всём слишком поздно. А теперь новости настигали его с пугающей скоростью: ворота пали. Он даже не успел выгрести из сейфа все драгоценности — лишь часть, жалкие крохи того, что копил годами.
— Чёрт! — рявкнул Холс, хватая сумку и понимая, что времени на сожаления нет.
Он приказал четверым стражникам сопровождать его и направился к северным воротам дворца — в противоположную сторону от того места, где враг уже вломился в город. План был прост: ускользнуть, пока хаос не поглотил всё вокруг.
Первые препятствия возникли ещё во дворце. Коридоры и дворы бурлили паникой: люди метались, сталкивались, кричали, прятались в нишах и тут же выскакивали обратно, мешая друг другу. Мужчины и женщины, придворные и слуги — все превратились в единый, бестолковый поток, где каждый пытался спасти себя, невольно становясь преградой для остальных.
Следующим ударом стало отсутствие лошадей.
— Сейчас же найдите лошадей! — заорал Холс на стражников, и его голос эхом прокатился по каменным сводам, смешиваясь с общим гулом.
Спустя мучительно долгие минуты один из стражников вернулся, ведя за собой четырёх оседланных коней.
— Это всё, что удалось найти, — выдохнул он.
— Но нас пятеро, — нахмурился второй стражник, ещё не понимая, какую роковую ошибку он совершает.
Гентер Холс не стал тратить время на объяснения. Молниеносным движением он выхватил из‑за пояса нож и вонзил его в шею говорившего. Тот даже не успел осознать, что произошло, — лишь удивлённо приоткрыл рот, а потом осел на пол.
— Теперь счёт сходится? — прошипел Холс ему прямо в лицо, и в его глазах не было ни капли сожаления — только холодный расчёт.
Оттолкнув ногой оседающее тело, он выхватил поводья у застывшего в ужасе стражника и одним прыжком вскочил в седло.
— Уходим. Быстро! — бросил он, и этот приказ прозвучал как щелчок кнута.
На улицах города поначалу казалось, что царит та же паника, что и во дворце. Но если присмотреться, если дать себе секунду, чтобы разглядеть детали, становилось ясно: горожане не были охвачены страхом. Напротив — в их движениях сквозило предвкушение, в глазах горел странный, почти торжествующий огонь. Они ждали этого момента. Они радовались приходу войска.
Ирония ударила Холса в самое сердце: много лет он сам подливал масла в огонь, шептал в нужные уши, подогревал недовольство, убеждал народ, что тирания Аджерхана должна пасть. Он строил из себя тайного союзника будущего освобождения, рассчитывая в нужный момент выйти из тени и занять место героя. Но судьба сыграла с ним злую шутку: теперь он оказался не освободителем, а частью той самой тирании, которую так старательно обличал. Теперь для толпы он был не спасителем — он был помощником тирана, тем, кто слишком долго держался за власть и привилегии.
Горожане собирались в группы, выкрикивали лозунги, махали импровизированными знамёнами. В некоторых кварталах уже начались нападения на оставшихся стражей. Холсу и его людям приходилось двигаться с предельной осторожностью, пробираясь узкими проулками, избегая широких улиц и плотных скоплений людей.
В какой‑то момент путь им преградил особенно узкий проход, а вокруг теснились люди, чьи лица искажала жажда мести. Лошадей пришлось оставить — дальше можно было двигаться только пешком. Они пробирались сквозь толпу, стараясь не привлекать внимания, прижимаясь к стенам, прячась в тенях.
Когда до заветной цели оставалось совсем немного — всего несколько кварталов, несколько поворотов, — они наткнулись на плотную толпу взбудораженных горожан. У их ног лежали трое стражей: то ли убитые, то ли просто потерявшие сознание. Над ними возвышался мужчина, который что‑то громко выкрикивал, а остальные встречали его слова одобрительными криками. Очевидно, он был лидером этой маленькой, но яростной группировки.
Холс выругался сквозь зубы, надеясь незаметно обойти их, раствориться в сумерках, ускользнуть. Но мужчина вдруг резко обернулся, словно почувствовал на себе чужой взгляд, и уставился прямо на них.
— Кто вы? — спросил он, и в этом вопросе не было любопытства — только подозрение и готовность к действию.
***
Анна медленно оглядывалась, будто пыталась сложить воедино два разных мира, наложившихся друг на друга. Эти улочки были ей знакомы до мельчайшей трещины в брусчатке — и в то же время совершенно чужими, словно город стёр собственное прошлое и надел чужую личину.
Когда королём был её отец, Иррилия носила имя Белокаменной: весь город выстроили из светлого камня, который в ясные дни будто сам источал сияние. Улицы всегда содержали в безупречной чистоте, дома стояли ровно, как по линейке, а воздух пах свежестью и хлебом. Люди жили без роскоши, но в достатке: никто не знал голода, никто не прятал глаза от стыда за пустой стол. На лицах горожан часто расцветали спокойные, искренние улыбки — не от показного веселья, а от ощущения, что мир держится на крепких опорах.
Теперь от той Иррилии осталась лишь тень. Белый камень потемнел от копоти и времени, став серым и угрюмым, будто впитал в себя всю тяжесть прожитых лет. Улочки, прежде такие опрятные, сузились, обросли покосившимися навесами и грудами мусора. Люди, встречавшиеся на пути, выглядели измождёнными: плечи опущены, кожа туго обтягивает скулы, в глазах — не усталость даже, а какая-то выжженная пустота, где давно не осталось места надежде. От их прежних улыбок не осталось и следа.
