Единственной надеждой оставались Каурия и Иррилия. Каурия ещё могла предать, но Аджерхан был полностью в его власти. И уж он, Григориан, подскажет этому степному простофиле, как потребовать поддержки у зятя — наследного принца Сорина.

А внутри дворца вновь поднимала голову смута. Казалось, все недовольные либо затаились, либо нашли могилу, но нет — нашлись глупцы, что по‑прежнему шептались о королеве и её сыне. Они жаждали свергнуть короля и посадить на трон шестилетнего мальчика, а королеву сделать регентом. Григориан с горечью признавал: мальчишка был его единственным кровным ребёнком, иначе он давно избавился бы и от него, и от его матери. Можно было бы убрать только королеву, а мальчика превратить в послушную марионетку. Но род королевы был богаче самого королевского, а казна Астарина, истощённая затянувшейся войной с Аркахаллой, почти опустела. Король вынужден был брать в долг у этого семейства. Убей он королеву — и они тут же перекроют доступ к деньгам, потребовав вернуть всё до последнего медяка. А такой суммы у него не было.

Приходилось терпеть существование этой холодной женщины. Худая, с острыми, будто высеченными из льда скулами, она сидела напротив, и один её взгляд, пронзительный и равнодушный, как зимний ветер, вызывал у Григориана глухую досаду. В отличие от неё, Айлин, сидевшая по правую руку от короля, словно излучала жизнь: румянец на щеках, плавные изгибы фигуры, взгляд, в котором читалась не покорность, а понимание. Она разделяла его взгляды, поддерживала его решения, её советы нередко спасали от опрометчивых шагов. Именно её он хотел видеть рядом — не как украшение, а как опору. Григориан верил: Айлин родит ему сыновей, сильных и достойных, способных унаследовать трон. Ради неё он был готов обрушить мир к её ногам.

Но пока приходилось мириться с присутствием жены, с её молчаливым, ледяным осуждением, которое портило даже вкус еды. Айлин же, напротив, будто согревала сам воздух вокруг, и в её близости король находил хоть какое‑то утешение среди хаоса, что стремительно разрастался вокруг него.

В зал ворвался стражник — тяжелые двери едва не слетели с петель от его стремительного рывка. Он рухнул на одно колено перед королём, склонив голову так низко, что почти коснулся лбом пола, и выпалил, глотая слова от спешки:

— Ваше величество, командующий Эшлин поймал шпиона Аркахаллы!

Взгляд короля вспыхнул хищным огнём, а на губах расползлась жёсткая, почти звериная усмешка — будто он наконец учуял запах крови после долгих бесплодных поисков.

— Привести, — отрезал он, и голос его прозвучал как удар хлыста.

Стражник снова поклонился и метнулся прочь, торопясь исполнить приказ. Прошло совсем немного времени, и в столовую вступила целая процессия. Впереди шагал командующий Эшлин, прямой и гордый, словно сам привёл победу. За ним двое стражей волокли девушку — избитую, с кровавыми подтёками, расплывшимися по коже, в рваной одежде, которая едва прикрывала тело. Замыкал шествие тот самый стражник, будто боялся отстать и упустить хоть миг происходящего.

Не дойдя до стола, процессия замерла. Стражи грубо швырнули девушку на колени. Рваное платье, державшееся на честном слове, соскользнуло с плеча, обнажив часть груди. Королева Эриэлла невольно поджала губы, и в её глазах мелькнуло тихое, горькое сочувствие. Она не могла смотреть на это спокойно — даже если перед ней была шпионка, даже если она служила той, кто бросила вызов королю.

— Ваше величество, докладываю, — снова склонился Эшлин, чеканя слова, будто каждое из них было наградой. — Я поймал шпионку Повелительницы. Эта девка пыталась втереться ко мне в доверие, но я раскусил её замысел.

Король Григориан резко поднялся со своего места. Проходя мимо командующего, он хлопнул его по плечу — жест, в котором было больше торжества, чем благодарности. Потом замер напротив девушки, разглядывая её с холодным, почти научным интересом, как разглядывают редкий, ядовитый цветок.

— Значит, ты и есть шпионка той дряни, — протянул он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Как ты сюда пробралась? Что успела узнать?

Девушка молчала. Левый глаз её распух и не открывался, правый же был устремлён прямо на короля — и в этом взгляде не было ни страха, ни мольбы, ни даже боли. Только презрение, холодное и упрямое, словно она смотрела не на монарха, а на жалкого, ничтожного человека.

— Отвечай! — рявкнул король и с силой ударил её по лицу.

Удар был тяжёлым, хлестким. Девушка сплюнула кровь на пол и подняла голову — гордо, упрямо, будто сама боль только укрепляла её волю. Только теперь королева заметила, что у пленницы не хватает нескольких зубов. Их, видимо, выбили ещё до того, как привели сюда. Король снова занёс руку. На этот раз удар сбил девушку с колен — она рухнула на пол, но тут же попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Его величеству этого показалось мало. Он схватил её за волосы, рванул вверх, заставляя смотреть себе в глаза.

— Отвечай, дрянь! — прошипел он ей в лицо, и дыхание его стало тяжёлым, горячим, пропитанным гневом.

Королева Эриэлла прикрыла глаза, будто пытаясь отгородиться от этой картины, хотя знала, что не сможет.

— Обязательно делать это здесь? — тихо, но твёрдо спросила она, и в голосе её прозвучала не просьба, а горькая усталость от бесконечного унижения.

Ей было жаль эту несчастную. Как бы странно это ни звучало, Повелительница Аркахаллы вызывала у неё уважение — женщина, осмелившаяся противостоять королю, уже заслуживала почтения. И вдвойне Эриэлле нравилась эта сила, потому что она была направлена против того, кто каждый день ломал её собственную гордость.

— Я не спрашивал твоего мнения, дорогая супруга, — грубо оборвал её Григориан, швырнув девушку в сторону, словно ненужную тряпку. Потом он резко повернулся к командующему, будто сбрасывая с себя ярость, чтобы заняться делом. — Что удалось выяснить?

Королеве оставалось только молча проглотить очередное унижение. Эти совместные трапезы давно стали для неё пыткой. Но она не собиралась прекращать их. Достаточно того, что король притащил сюда эту безродную девку и усадил по правую руку от себя, демонстративно унижая законную королеву. Если Эриэлла перестанет появляться, все решат, что она сдалась. А этого она позволить не могла — не ради себя, а ради сына, ради того, чтобы он однажды понял: его мать не сломалась, сколько бы ни пытались её растоптать.

Она бросила короткий взгляд на Айлин. Неужели на лице фаворитки мелькнуло сочувствие? Нет, этого не могло быть. Но Айлин сидела, крепко сжимая в руке вилку для фруктов, — так сильно, что костяшки побелели, а пальцы, казалось, вот-вот сломают тонкую ручку.

В стороне раздался тихий, сдавленный вскрик. Королева обернулась и увидела, как один из стражей вонзил нож в руку пленницы. Эриэлла поспешно отвернулась, снова взглянув на Айлин. Та теперь улыбалась — мягко, спокойно, с тем самым пугающим интересом, от которого по спине пробегал холодок.

«Ненормальная», — мелькнуло в голове у королевы. И как ей вообще могло почудиться хоть малейшее сочувствие на этом лице? Какие чувства вообще могут быть у танцовщицы, нагло ворвавшейся в жизнь королевской семьи? У девицы, которая, несмотря на жену и ребёнка, без стыда легла в постель к королю?

Хриплый, булькающий смех, вырвавшийся из груди пленницы, пробрал до костей. Внимание королевы снова метнулось к сцене у подножия стола. Девушка стояла на четвереньках, пытаясь подняться после очередного удара. Её руки выглядели теперь ещё более жалко, чем раньше, — будто из них выжали всю силу, оставив только тень прежней воли. Сейчас она казалась почти безумной — и всё же в ней не угасал этот упрямый огонь.

— Как бы ты ни старался, — прохрипела она, выплёвывая слова вместе с кровью, — всё равно сдохнешь. Повелительница убьёт тебя!

— Ах ты тварь! — заревел командующий, занося руку для нового удара.

— Стойте! — внезапно воскликнула Айлин, и её голос, обычно мягкий и вкрадчивый, прозвучал неожиданно твёрдо, властно, будто она на мгновение перехватила бразды правления.