Рядом с принцессой стояли двое: юноша и женщина. Юноша, на вид ровесник Сайса, смотрел на Анну с живым, почти мальчишеским любопытством — в его взгляде не было ни угрозы, ни высокомерия, лишь искренний интерес, будто перед ним стояла не грозная Повелительница, а какая‑то удивительная загадка. А вот от взгляда женщины Анне захотелось невольно поёжиться, укрыться, спрятаться за чьей‑то спиной. В нём было что‑то цепкое, оценивающее, словно жрица пыталась разглядеть не только её лицо, но и самую суть, до самых потаённых уголков души.

— Позвольте представить, — проговорила Маолан с привычной для королевской особы сдержанностью. — Гулан — четвёртый ребёнок королевы Каристан, мой младший брат. А это — главная жрица храма Арабы, Саилин.

— Принцесса послала за ответом, а приехала сама главная жрица, — холодно, но без злобы улыбнулась Анна, жестом приглашая всех присесть. — Вижу, дело и правда не терпит отлагательств.

Всё это время Анна старательно отгоняла от себя мысли о пророчестве, о метке, о Наиран — словно пыталась удержать на расстоянии нечто тяжёлое, грозящее придавить её своей значимостью. Даже своим людям она рассказала обо всём не сразу, лишь спустя пару дней: событий и так хватало с лихвой, а эта история казалась ещё одной непосильной ношей.

— Я не могла не отреагировать на слова принцессы о том, что избранная дева наконец появилась, — заговорила жрица, и голос её звучал чуть торопливо, будто она оправдывалась перед самой собой не меньше, чем перед Анной. — Я обязана была проверить. Хоть мы и думали, что избранная будет родом из Фринстана…

— Вижу, вы разочарованы, — усмехнулась Анна, и в этой усмешке не было злости — лишь усталая ирония человека, которому слишком часто приходится оправдываться за то, кем он не выбирал быть.

— Что вы! Я не имела в виду ничего подобного! — тут же залебезила жрица, но под строгим, тяжёлым взглядом Маолан её слова рассыпались, как сухие листья на ветру.

— Саилин! — коротко и властно приструнила её принцесса, и одного этого слова хватило, чтобы жрица тут же склонила голову, признавая свою вину.

Несмотря на всю свою «священность», храм Арабы напрямую подчинялся королевской власти — и сейчас это стало особенно заметно. Нина, молча наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать короткого хмыка. Жрица метнула в неё злой, колючий взгляд, но, прикусив язык, промолчала.

— Светлейшая Повелительница, разрешите взглянуть на метку? — снова обратилась к Анне Саилин, и в её голосе прозвучало не просто любопытство, а почти благоговейное нетерпение, будто она стояла на пороге откровения, которого ждала всю жизнь.

Анна не произнесла ни слова. Молча закатав рукав, она обнажила предплечье — спокойно, без показной бравады, но и без покорности, словно делала это не ради чьего‑то любопытства, а лишь из холодного, упрямого желания докопаться до истины.

Жрица, склонившись в почтительном поклоне, приблизилась. Её движения стали медленными, осторожными, будто она боялась спугнуть саму судьбу одним неловким жестом. Едва касаясь кожи, Саилин принялась рассматривать, казалось бы, чистую, ничем не примечательную поверхность. Но стоило ей прошептать пару слов на незнакомом Анне языке — тихих, тягучих, похожих на древний напев, — как на коже проступил золотой узор: венец и терн, сплетённые в едином, вечном знаке.

Саилин громко сглотнула. Анна ощутила её жаркое, прерывистое дыхание — близкое, почти обжигающее. Жрица застыла, вглядываясь в метку, наклоняя голову то вправо, то влево, словно пыталась прочесть в этом узоре целую историю. Потом она наклонилась ещё ниже — так низко, что Анне на мгновение показалось: ещё чуть‑чуть, и жрица действительно попробует знак на вкус, будто он мог раскрыть ей какую‑то высшую тайну.

Но вдруг Саилин резко отпрянула. Её брови взлетели вверх, глаза расширились, в них мелькнул священный ужас пополам с восторгом. Взгляд её упёрся в лицо Анны, пронзая насквозь, будто жрица видела теперь не просто женщину, а нечто большее — судьбу, воплощённую в плоти. Она снова что‑то пробормотала, а затем, не в силах сдержать порыв, опустилась на колени и низко склонила голову.

— Эта девушка — избранница Арабы, Наиран, — проговорила она звенящим от волнения голосом. — На её теле — её метка. Отныне храм Арабы будет стоять за вашей спиной, как и было сказано в священном свитке.

Брат и сестра Каристан последовали примеру жрицы, склоняясь перед Анной. Но сама Повелительница не замечала этого преклонения. В её груди всё сжалось, а в голове билась одна упрямая, отчаянная мысль: «Нет. Я не хочу в это верить».

Она не хотела верить, что все смерти и несчастья, сопровождавшие её столько лет, были не случайностью, не жестокой игрой судьбы, а частью какого‑то великого, безжалостного замысла. Не хотела верить, что трагедия, случившаяся в её пятнадцать лет, не стала причиной её силы, а была лишь испытанием для Наиран. Если это правда, значит, вся её семья погибла из‑за неё. А если так, то…

— Нет, вы можете ошибаться, — твёрдо произнесла Анна, и голос её прозвучал ровно, но в нём слышалась дрожь, которую она тщетно пыталась скрыть. — На данный момент единственным признаком этой гипотезы служит лишь метка. Но как же метки моих людей?

Саилин вопросительно подняла бровь, будто сама удивилась, что об этом вообще нужно спрашивать.

Повелительница обернулась к своим людям. Чоксо и Ферухе, не дожидаясь приказа, тут же обнажили плечи, показывая свои знаки. Жрица поднялась на ноги и подошла к ним. Рассмотрев метку Чоксо, она повернулась к Ферухе. Так же, как и с Анной, Саилин прикоснулась к знаку и что‑то зашептала. Но на этот раз не последовало ни вспышек, ни потрясения — реакция была куда спокойнее. Ещё раз взглянув на знак Чоксо, жрица обернулась к Повелительнице.

— Это, несомненно, божьи метки, — вынесла она вердикт, и в её словах не было ни капли сомнения. — Но эти метки — лишь подтверждение данной богам клятвы. И это ещё раз подтверждает вашу с ними связь.

— Нашу связь? — не поняла Анна.

— Смею предположить, что все эти клятвы так или иначе связаны с вами. Любая другая клятва такого эффекта не имела бы.

Анна не могла не признать, что в словах жрицы была логика. Но разум всё ещё отчаянно сопротивлялся, цепляясь за любую возможность отвергнуть эту правду.

— Вижу, вы мне не верите, — хмыкнула Саилин, в её взгляде мелькнуло упрямое, почти дерзкое удовлетворение человека, который готов поставить на кон всё, лишь бы доказать свою правоту. — Я докажу.

Повелительница посмотрела на жрицу. Остальные не спешили вмешиваться в этот напряжённый диалог, будто боялись нарушить хрупкое равновесие.

— Клянусь богам, что до последнего вздоха буду верна королевскому дому Фринстана, — произнесла Саилин. Её голос прозвучал твёрдо, но в нём угадывалась тень вызова — ведь все знали: жрицы Арабы верны только храму и богине. Становясь на божий путь, они отказывались от всего смертного, от любых земных привязанностей.

С этими словами женщина показала свои руки и даже оголила плечи — кожа была абсолютно чистой, без единого знака.

— Клянусь богам, что буду беречь жизнь Анны Баладжар до последнего своего вздоха, — проговорила жрица, и едва последние слова слетели с её губ, вспышка боли исказила её лицо. Под изумлёнными, почти испуганными взглядами присутствующих на её коже начал проступать узор — тонкий, золотой, неотвратимый.

— Саилин! — возмущённо воскликнула Маолан, и в её взгляде не было ничего хорошего: он обещал жрице серьёзный разговор позже.

Анна прекрасно поняла причину её негодования. Одно дело — терпеть на своей территории храм и его служителей, которые хоть и «отринули всё смертное», но всё равно оставались подданными королевства. И совсем другое — когда эти люди дают клятву верности правителю чужого государства. Сама Анна вряд ли пришла бы в восторг, если бы кто‑то из её приближённых принёс подобную клятву чужому монарху.

— Такая яркая демонстрация была ни к чему, — спокойно, но с отчётливой ноткой упрёка произнесла Повелительница.