День за днём Астарин терял связь со своим древнейшим союзником. Одна за другой слетали с насиженных мест и исчезали в небытие те самые шавки, что когда‑то продались Астарину. Причины их падения были разными — порой до нелепости смешными: кто‑то попался на мелкой взятке, кто‑то внезапно «забыл» о важном докладе, кто‑то оказался замешан в абсурдном скандале. Анна и Аналисий нарочно подбрасывали эти искры — пусть Григориан ломает голову над пустяками, пусть думает, что в Эрадасе просто навели порядок, а не готовят удар. И король Астарина действительно пребывал в бешенстве: его шпионы пропадали без вести, словно растворялись в воздухе, и он не знал, что творится за стенами чужого царства. Неведение жгло его сильнее любой вести.

На фронте дела тоже менялись, как ветер на перекрёстке дорог, но главное оставалось неизменным: Аркахалла не сдавала позиций. Армия Повелительницы стояла твёрдо, не давая врагу ни шанса, ни лазейки, ни даже намёка на слабину. Каждый их шаг был выверен, каждый приказ — отточен, будто клинок, который не знает промаха.

Анна поручила наёмникам Джэбрала выкрасть из плена сестру царя. Всё обставили как обычный налёт с целью выкупа у графа, чьё поместье и стало тем самым мрачным застенком. У графа не оставалось иного выбора, кроме как спрятать сам факт пребывания девушки у себя: начни он открытые поиски — и невольно обнародует, что сестра царя гостит у него под замком. А вопрос «почему она вообще там?» мог заинтересовать слишком многих. Да и от короля Астарина за потерю ценного заложника ему точно не поздоровилось бы.

Когда Аналисий увидел свою измученную, беременную сестру, он не смог сдержать слёз. Анна, стоявшая в стороне и наблюдавшая за этой встречей, едва не расплакалась сама. То ли от трогательности сцены, то ли от бушующих в ней гормонов — но глаза Повелительницы вдруг наполнились влагой, и она поспешно отвернулась, чтобы никто не заметил этой слабости.

Брат и сестра были так похожи, что в их родстве невозможно было усомниться: те же черты лица, тот же разрез глаз, тот же оттенок волос — словно судьба слепила их из одной и той же глины. Именно так выглядел бы царь, будь он женщиной. Но если в лице Аналисия читалась усталость и груз ответственности, то в облике Софи — невыносимая тяжесть последних месяцев. Её огромный живот, свидетельство того, что жизнь продолжала пробиваться даже в самых тёмных углах, лишь сильнее распалял гнев Анны. Кровь в её жилах вскипала от одной мысли: какой же мерзостью надо быть, чтобы держать в заложниках беременную женщину?

По словам наёмников, Софи держали в сыром подвале, кормили раз в день, да и то едой, которую и скоту стыдно было бы подать. Неужели Лиффинстен совсем не думал о последствиях? Или он просто надеялся, что о её заточении никто никогда не узнает, и эта тайна сгинет вместе с ней в темноте каменного мешка?

Оставив Софи под неусыпным наблюдением лекарей, пока она наконец‑то могла спокойно спать, Аналисий вышел из спальни. В небольшой гостиной, примыкавшей к покоям, сидела Анна. Царь устало опустился в кресло напротив, уронив голову на руки, будто тяжесть мира вдруг стала слишком тяжёлой даже для его плеч.

— Поверить не могу, что всё это время Софи… — прошептал он, и голос его дрогнул, рассыпавшись на тихие осколки вины.

Анна видела, как его гложет это чувство — оно сидело в нём, как заноза, отравляя каждое движение, каждый вздох. Она сочувствовала ему, но жалеть не собиралась. Пусть эта боль станет для него лучшим уроком: отныне он будет видеть дальше собственного носа, слышать то, что шепчут стены, и не доверять тем, чьи улыбки слишком сладки.

Рядом с царём, легко опустившись на подлокотник кресла, сидела Балин — младшая принцесса Фринстана. Сёстры Каристан оказались не просто союзницами, а по-настоящему добрыми друзьями Аналисия: они поддерживали его в самые тяжёлые минуты и помогали там, где слово могло быть сильнее меча. Балин была его официальной невестой, и потому её долгое пребывание в Эрадасе никого не удивляло. Старшая сестра, Маолан, периодически приезжала, чтобы навестить Балин и поддерживать связь между Эрадасом и Фринстаном, — и в этих визитах чувствовалась не столько политика, сколько искренняя забота, редкая и ценная в мире, где каждое слово взвешивали на весах выгоды.

Балин мягко положила ладонь на плечо Аналисия — лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором уместилось всё: и поддержка, и молчаливое обещание, что он не один. Царь медленно поднял голову, будто каждое движение давалось ему с трудом, и, не раздумывая, накрыл её руку своей. В этом жесте не было ни показной силы, ни суеты — только искренняя, тёплая благодарность, прорвавшаяся сквозь усталость. Их взгляды встретились, и в них мелькнуло что‑то большее, чем простая дружба: тихая, прочная связь, выточенная из доверия и общих испытаний. Балин смотрела на него с той же нежностью — не страстной, не обжигающей, а спокойной, как свет лампы в тёмной комнате.

Наблюдая за этой сценой, Анна вдруг поймала себя на том, что невольно вглядывается в их союз, словно пытается прочесть в нём скрытый смысл. По словам самих Балин и Аналисия, между ними не было чувств, выходящих за рамки дружбы. Но сейчас, глядя на эти едва уловимые жесты, на то, как они понимают друг друга без слов, Анна видела иное: их брак мог стать опорой, где царят уважение и поддержка, где каждый прикрывает спину другого, не ожидая награды.

— Но как вам удалось? — обернулся к Анне царь, и в его голосе звучала не просто благодарность, а искреннее изумление. — Моим людям не удалось даже узнать, где её держали. Как вы смогли её спасти?

— Уже некоторое время один из моих людей находится в Астарине, в непосредственной близости к королю, — спокойно пояснила Анна. — Именно благодаря ему стало известно о бедственном положении вашей сестры. Он же и помог её освободить.

Аналисий слушал, не убирая руки с руки Балин. Ни он, ни девушка не выказывали ни малейшего недовольства этим жестом — напротив, в их спокойствии чувствовалась привычность, будто так и должно быть. Анна незаметно потянулась за стаканом, пряча лёгкую, неуместную улыбку. «Интересно, они хоть представляют, как выглядят со стороны?» — мелькнула у неё мысль.

«И всё же виной тому гормоны, — подумала Повелительница, стараясь унять эту внезапную, почти детскую весёлость. — Это переменчивое настроение сведёт меня с ума». Минуту назад она едва сдерживала слёзы, глядя на измученную Софи, а теперь едва не улыбалась во весь рот. С усилием взяв себя в руки, Анна заставила себя сосредоточиться на словах царя.

— …не смогу никогда этого забыть, — долетело до неё, и в голосе Аналисия прозвучала твёрдость, не терпящая возражений.

Повелительница кивнула и поднялась, выпрямляя спину, возвращая себе привычную собранность.

— Раз всё благополучно завершилось, теперь я могу покинуть Эрадас со спокойной душой, — сказала она ровным, уверенным тоном.

— Вы уезжаете? — царь тоже встал, и в его взгляде мелькнуло лёгкое замешательство, будто он только сейчас осознал, что эта опора, на которую он невольно опирался последние недели, вот‑вот исчезнет.

— Да. Сегодня вечером мы покинем столицу.

— Если от меня что‑либо понадобится, только скажите.

— Придерживайтесь нашей договорённости, и этого будет достаточно, — просто ответила Анна, без пафоса, без лишних обещаний.

— В этом можете быть уверены, — кивнул царь, и в его глазах вспыхнули опасные искорки — холодный, расчётливый огонь человека, который наконец увидел путь к возмездию. — Я хочу, чтобы Лиффинстен получил по заслугам.

Обменявшись прощальными словами, Анна покинула дворец. Ферухе и Нина должны были уже закончить приготовления к отъезду.

Когда Повелительница вернулась в дом Ириды, её встретил неожиданный «приём»: на пороге, словно застывшие в ожидании, стояли гости.

— Приветствую, светлейшая Повелительница, — склонила голову Маолан, наследница трона Фринстана.

«Вот почему я не видела её во дворце», — мелькнуло в голове у Анны.