— Анна…

Голос Ардэна прозвучал так близко и так отчётливо, что она резко распахнула глаза. Над головой небо уже не сверкало россыпью звёзд — оно поблекло, окрасившись в мутно‑серый цвет, будто кто‑то осторожно стёр с него ночное сияние. В стороне тихо пофыркивали лошади, привыкая к новому утру. У её бока, уютно свернувшись, сопела Ферухе. Чуть поодаль, кто как сумел устроиться на ночлег, спали Нина, Сайс и Тавер. И только Чоксо сидел у давно потухшего костра, прямой и собранный, будто и не смыкал глаз, храня их покой до самого рассвета.

Мирно и спокойно… по крайней мере, так казалось на первый взгляд. Но в самой глубине души Анны шевелилось что‑то тревожное — будто тонкая игла скользнула по нерву, оставив после себя неясное, но настойчивое ощущение: что‑то изменилось. И тишина вокруг стала не убаюкивающей, а насторожённой.

Сверчки больше не пели. Их привычная, убаюкивающая песня оборвалась, и эта внезапная тишина звучала громче любого крика.

Анна осторожно села, стараясь не потревожить спящую рядом Ферухе. В животе едва ощутимо толкнулся ребёнок — слабое, трепетное движение, которое она научилась различать лишь несколько дней назад. Если бы не опыт первой беременности, она и вовсе не поняла бы, что это. «Ребёнок развивается хорошо», — говорил Сайс, и в этих словах было столько тихой уверенности, что Анна цеплялась за них, как за оберег.

Она медленно огляделась, вглядываясь в предрассветные сумерки. Степь лежала перед ними, словно огромное спящее существо — тихая, неподвижная, но будто затаившая дыхание.

— Где Луна? — тихо спросила Анна, не увидев поблизости своей любимицы.

— Волчица ушла на охоту, — так же негромко ответил Чоксо.

Анна не встревожилась. Луна была верна, и в её преданности Повелительница не сомневалась ни на миг. Более надёжного стража и придумать было нельзя.

Чоксо вдруг коротко толкнул Тавера. Тот сонно заворчал, потёр лицо, но подниматься не спешил.

— Поднимай остальных, но тихо, — негромко приказал Чоксо, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не терпит возражений. — У нас незваные гости.

Тавер, вопреки своей привычке язвить, на этот раз не стал спорить. Он лениво потянулся — скорее для вида, чтобы скрыть внезапную собранность, — и принялся будить остальных. Анна тем временем осторожно толкала сопевшую рядом Ферухе, одними глазами передавая ей тревогу.

— Я ничего не вижу. Ты уверен? — едва слышно прошептал Тавер.

— Степь говорит мне, — спокойно ответил Чоксо, словно это было самое естественное объяснение на свете.

И Тавер принял его без лишних слов. Если Анна смогла почувствовать неладное, то что уж говорить о сыне Степи, чьи чувства были обострены, будто сама земля шептала ему свои тайны.

Пока Анна тихо объясняла остальным, что происходит, девушки настороженно замерли, а потом, не сговариваясь, придвинулись ближе к Повелительнице — чтобы в случае беды стать живым щитом.

В воздухе повисло напряжение, острое, как лезвие. И тут послышался тихий, едва уловимый шелест травы — будто степь вздохнула. Люди Повелительницы оказались в кольце. Десять незнакомцев в тёмных плащах бесшумно окружили лагерь. Именно эти плащи и позволили им подобраться незамеченными — сливаясь с предрассветной мглой, они стали тенями, что крадутся по краю зрения.

Они не выказывали агрессии — пока. Просто стояли, молчаливые, неподвижные, словно изваяния, вырезанные из самой тьмы.

— Оу, ребята, решили пожелать доброго утра? — в своей привычной манере протянул Тавер, пытаясь разрядить напряжение хотя бы насмешкой.

Над бескрайним горизонтом уже разливалась тонкая розовая полоса — предвестница скорого рассвета. Один из незнакомцев сделал шаг вперёд и сбросил капюшон. В полумраке черты лица оставались размытыми, но стоило ему заговорить, как все сразу поняли, кто перед ними.

— Не стоит хамить и дерзить. Вы сейчас не в лучшем раскладе, — прозвучал женский голос — спокойный, властный, лишённый всякой суеты.

— Подкрались по‑тихому, окружили, угрожали… Слова и действия малость расходятся. Вам так не кажется? — снова подал голос Тавер, но теперь в его шутке слышалась натянутая струна.

— Главная жрица, что вам нужно? — ровно спросила Анна, поднимаясь на ноги. Рядом тут же вскочила Ферухе и крепко схватила Повелительницу за локоть, будто боялась, что ту унесёт внезапным порывом ветра.

— Мы пришли, чтобы сопроводить Наиран в храм Арабы, — послушно, но твёрдо ответил один из помощников жрицы.

— Избранная дева должна находиться под покровительством храма, — добавила Саилин, и в её голосе прозвучало упрямое, почти фанатичное убеждение.

— Не припоминаю, чтобы соглашалась становиться вашей избранной, — холодно заметила Анна.

— Избранная принадлежит богине, — упрямо повторила жрица. — На вашем теле — метка богини. Вы уже избранная. Согласия не требуется.

— Вы забываетесь! — вскинулась Нина, глаза её горели гневом. — Перед вами не какая‑нибудь девка с улицы! Это — Анна Баладжар, Повелительница Аркахаллы, тагир Варгалы, владелица Левинии и…

— Достаточно, Нина, — спокойно, но твёрдо перебила подругу Анна.

То, что ей подвластна ещё и Оттамора, пока оставалось тайной — лишь слухами, скользящими по тёмным углам мира. И Анна хотела, чтобы так оставалось и дальше. Она выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная решимость. Рядом, плечом к плечу, стояли её люди — те, кто давно стал семьёй. И сейчас эта семья была её крепостью.

— Как и сказала моя советница, я — правитель другого государства, — спокойно, будто рассуждая о погоде, произнесла Анна, и в её голосе не было ни дрожи, ни гнева, только холодная, отполированная годами власти уверенность. — И вы, будучи подданной королевы Фринстана, не имеете никакого права приказывать мне. Кажется, наследница вашей королевы уже достаточно ясно дала вам это понять.

Жрица резко выдохнула, и этот звук был похож на шипение змеи, загнанной в угол. Её лицо исказилось от сдерживаемой ярости, но она тут же натянула на себя маску ледяного достоинства.

— В первую очередь я — жрица храма Арабы, — отчеканила Саилин, и в её тоне зазвенела насмешливая сталь. — И подчиняюсь я законам храма, а не капризам земных правителей. Так вы мне ответили, светлейшая? И одно из главнейших правил гласит: избранная должна находиться в храме.

Анна чуть приподняла бровь — лёгкое, едва заметное движение, в котором читалось больше презрения, чем в любом крике.

— Не кажется ли вам, что вы противоречите самой себе? — тихо спросила она.

— Довольно! — вскрикнула жрица, и голос её сорвался на резкий, почти визгливый тон. — Избранная направляется в храм. Немедленно.

По её знаку один из сопровождающих шагнул к Анне. Он успел сделать лишь два шага — и вдруг застыл, будто натолкнувшись на невидимую стену. А потом рухнул наземь, и из перерезанного горла хлынула тёмная струя. Клинок Чоксо сверкнул и вернулся в ножны с пугающей, смертоносной точностью.

Ферухе вскрикнула и вцепилась в руку Анны так, что пальцы впились в кожу. Нина шумно выдохнула, глаза её расширились, словно она пыталась вместить в себя весь ужас происходящего, глядя, как тело мужчины тяжело оседает на землю.

— Как вы смеете препятствовать воле богини?! — завизжала жрица, и теперь в её голосе уже не было ни капли сдержанности — только безудержная, ядовитая ярость. — Убейте их! Уничтожьте всех!

Оставшиеся стражи обнажили мечи. Сталь звякнула, и этот короткий, резкий звук стал сигналом к хаосу. Они ринулись вперёд, и тихая до этого поляна вдруг взорвалась звоном металла, хриплыми выдохами, тяжёлыми шагами и криками, которые тут же обрывались.

Чоксо встал перед женщинами, закрывая их собой, его клинок мелькал в воздухе, будто серебристая молния. Тавер прикрывал с другой стороны, его движения были резкими, отточенными, полными звериной злости. Сайс, хоть и был лучшим лекарем, в бою уступал остальным: его сил хватало лишь на то, чтобы отбивать удары и не подпускать врагов слишком близко — он держался, как мог, но каждый взмах меча давался ему с трудом.