Анна понимала: сами по себе нападавшие не причинят ей вреда — её положение, её власть, её имя были своего рода доспехом. Но сердце сжималось от страха не за себя, а за тех, кто сейчас стоял рядом, кто рисковал жизнью, чтобы защитить её.

Вдруг кто‑то резко дёрнул её за руку. Анна распахнула глаза и увидела, как один из нападавших оттаскивает в сторону Ферухе.

— Анна! — крик подруги ударил по нервам, острый, как лезвие.

Повелительница рванулась вперёд, но путь ей преградила сама реальность: звон клинков, чужие тела, мелькающие перед глазами. Тот, кто схватил Ферухе, прижал нож к её горлу. Тонкое лезвие коснулось кожи, и на шее девушки выступила крошечная капля крови — алая, яркая, пугающе живая.

— Уберите оружие, иначе она умрёт! — пронзительно выкрикнула жрица.

Тавер и Чоксо замерли. Их грудь тяжело вздымалась, клинки всё ещё были подняты, но руки опустились, повинуясь жестокой необходимости. Им удалось сразить половину нападавших, но оставшиеся держали ситуацию в своих руках — буквально.

— Если я пойду с вами, вы отпустите моих людей? — голос Анны дрогнул, но лишь на мгновение — она тут же выровняла его, придав твёрдости, которой не чувствовала.

— Конечно, — с ядовитой, торжествующей улыбкой ответила жрица. — Нам нужна только ты.

— Анна, не вздумай! — прошипела Нина, и в этом шёпоте было столько боли и страха, что он прозвучал громче любого крика.

— Я с ней полностью согласен, — тихо, но твёрдо добавил Сайс.

Даже Ферухе, несмотря на нож у горла, попыталась что‑то проворчать в адрес Повелительницы — её голос дрожал, но в нём всё равно слышался упрямый протест. Мужчина, державший её, раздражённо надавил лезвием чуть сильнее. Ферухе охнула, и капля крови стала чуть больше. Чоксо издал звук, похожий на звериное рычание, и пальцы его до белизны сжали рукоять клинка.

— Без глупостей, — холодно предупредила жрица, будто наблюдала не за трагедией, а за скучной игрой.

— Хорошо, — кивнула Анна, и это простое слово прозвучало как приговор. — Я пойду с вами. Но сначала отпустите девушку.

— Анна! — снова зашипела Нина, на этот раз с такой силой, что казалось, её голос способен разрезать воздух.

Повелительница сделала шаг вперёд, но советница резко дёрнула её назад, не давая совершить непоправимое. Человек, стоявший рядом с ними, не выдержал этого движения — он замахнулся на Нину, тяжёлый клинок свистнул в воздухе. Но Сайс успел. Он бросился вперёд, закрывая Нину собой. Удар пришёлся по плечу, и молодой лекарь, не выдержав силы удара, рухнул на колено, стиснув зубы, чтобы не закричать.

Нина, охнув, метнулась к Сайсу — её движения были резкими, почти судорожными, будто сама земля толкала её вперёд. В тот же миг другой нападавший схватил Анну, грубо вцепившись в плечо, и рванул к себе. Чоксо и Таверу мгновенно преградили путь.

— Не нужно так волноваться, — обманчиво мягким, почти убаюкивающим голосом произнесла жрица, будто говорила не о схватке, а о пустяковой ссоре за ужином. — Заботиться об избранной богини — наш священный долг. С вашей Повелительницей ничего не случится.

Но её слова тут же опроверг сам поступок: мужчина, державший Анну, с такой силой стиснул её локоть, что кости, казалось, вот-вот хрустнут. Анна не смогла сдержать резкого, короткого шипения — боли, которая на мгновение затмила всё остальное.

— Ты обещала отпустить девушку, — проговорила она, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы, не позволяя боли превратить её в жалобный стон.

— Конечно‑конечно, — небрежно махнула рукой Саилин, будто речь шла не о человеческой жизни, а о забытом платке.

Тот, кто держал Ферухе, резко убрал клинок и с силой толкнул её вперёд. Девушка полетела, теряя равновесие, но Чоксо среагировал мгновенно — он рванулся, поймал её, на миг крепко прижал к себе, словно хотел убедиться, что она цела, и тут же задвинул себе за спину, закрывая собой.

— Вот видишь, я держу своё слово, — жрица обернулась к Анне, и в её улыбке скользнуло что‑то хищное, довольное, будто она только что выиграла сложную партию в древней игре. — Уходим.

Они отошли на небольшое расстояние от застывших, словно окаменевших, людей Анны. Саилин остановилась, чуть склонила голову и ядовито улыбнулась — так улыбаются, когда знают, что уже выиграли. И в этот миг сердце Повелительницы сжалось от дурного, ледяного предчувствия, будто кто‑то провёл по коже острым краем льда.

— Убейте их, — отдала она приказ своим людям, и голос её прозвучал теперь не мягко, а жёстко, как удар хлыста.

— Нет! — крик Анны разорвал воздух, резкий, отчаянный, полный ужаса перед тем, что вот‑вот случится.

И будто в ответ на этот крик над степью прокатился волчий вой — низкий, протяжный, полный дикой силы. Анна узнала его мгновенно, до мурашек, до самого сердца: голос Луны, её верной волчицы, её защитницы, её частички дикой, свободной силы. Все обернулись, застыв на долю мгновения, а потом услышали тот самый гул, что доносился издалека, нарастая, будто сама земля вибрировала под чем‑то огромным.

Вой повторился, и вслед за ним из предрассветной дымки вылетела белая тень — молния, сотканная из ветра и ярости, мчавшаяся с немыслимой скоростью.

— Луна… — выдохнула Анна, и в этом одном слове слились облегчение, благодарность и безмолвная молитва.

Отчего‑то с появлением волчицы тяжесть, давившая на грудь, стала чуть легче — будто рядом снова была та, кто никогда не предаст. А следом за Луной начали проявляться и другие тени — высокие, стремительные, куда крупнее волчицы. Гул нарастал, становился всё отчётливее, превращаясь в ритмичный, тяжёлый рокот.

— Что это? — нервно выкрикнул один из людей жрицы, и в его голосе уже не было уверенности — только нарастающая тревога.

— Это… лошади?

— Всадники! Вакхалийцы! — закричал самый зоркий из них, и теперь уже все, даже жрица, повернулись туда, где горизонт дрожал от приближающейся бури.

Анна тоже увидела их — мчавшихся во весь опор всадников, слившихся с лошадьми в единое стремительное целое. Теперь стало ясно: гул, который они слышали, был топотом копыт, сотрясавших степь, будто сама земля отзывалась на их бег.

— Скорее, уходим! — вскрикнула жрица, и в её голосе впервые проскользнула настоящая паника.

Мужчина, державший Анну, ещё сильнее сжал её руку, рванул к себе, собираясь утащить за собой в бегство.

— Шеве… — он не успел договорить, не успел даже осознать, что происходит: в его шею вонзилась стрела — чётко, безжалостно, с той самой смертоносной точностью, которой славились лучники Вакхалии.

Он замер, широко распахнув глаза, будто не мог поверить, что это случилось именно с ним, что жизнь оборвалась так внезапно, так буднично. Из груди вырвался хриплый кашель, смешанный с кровью, и алые брызги упали на лицо Анны. Она наконец освободилась — вырвалась из мёртвой хватки, отшатнулась, чувствуя, как по коже стекают тёплые капли.

Этот человек стал первым, кто пал под стрелами. А потом на отряд жрицы обрушился целый град — стремительный, беспощадный, летящий с такой скоростью, что казалось, будто небо само извергает смерть. Анна успела лишь крепче обхватить живот, прикрыть глаза, защищая самое дорогое. В голове билась одна‑единственная мысль, острая, как лезвие: «Мой малыш».

Рядом снова раздался хрип — короткий, страшный звук, обрывающий чью‑то жизнь. Анна распахнула глаза. Всадники приближались, и теперь было видно: они не стреляли наугад. Их стрелы находили только людей жрицы — каждая попадала точно в цель, будто у лучников было не зрение, а какое‑то звериное чутьё. Они оправдывали свою славу — лучших стрелков на всём материке.

Саилин рванулась прочь, будто надеялась ускользнуть от судьбы, но степь не прощает тех, кто бежит от своей тени. Стрела настигла её — вонзилась в спину, и женщина, вскрикнув, рухнула на землю, словно сломанная кукла, лишённая нитей. Анна не могла оторвать взгляда от этой картины: стрела вздрагивала с каждым судорожным вдохом жрицы, а воздух со свистом вырывался из её груди, будто сама жизнь утекала сквозь эту стальную иглу.