— Ты и вправду… избранница богини… Наиран… я… убедилась… — донёсся до Анны едва слышный шёпот, горький и тяжёлый, как последний камень на весах судьбы. А потом Саилин замерла, и степь приняла её тишину.

Чьи‑то руки вдруг схватили Анну за плечи, крепко прижали к себе — и она будто очнулась от дурного наваждения, вырвалась из оцепенения. Оторвав взгляд от бездвижного тела жрицы, Анна огляделась. В отличие от отряда Саилин, её люди остались целы. Они окружили Повелительницу плотным кольцом, нервно поглядывая в сторону приближавшихся вакхалийцев. А саму Анну крепко прижимала к себе Ферухе — подруга дрожала всем телом, но в её хватке чувствовалась упрямая, стальная решимость. Казалось, она готова была в любой миг заслонить Анну собой, стать живой стеной между ней и любой бедой.

Первой их достигла Луна. Волчица, ловко обогнув Тавера и Чоксо, подбежала к Анне и прижалась огромным лбом к её животу — так осторожно, будто боялась навредить, и в то же время так уверенно, словно хотела передать ей всю свою дикую силу.

Семеро вакхалийских всадников окружили их кольцом. Лошади храпели, нервно переступали ногами, взбивая копытами сухую степную пыль. Всадники тихо переговаривались на своём языке, взгляды их скользили по людям Анны, по Луне, задерживаясь на каждом лице, на каждом движении.

Чоксо когда‑то учил Анну этому языку, но сейчас от волнения слова сливались в неразборчивый гул, и она почти ничего не понимала. Ясно было лишь одно: вакхалийцы пытались понять, кто эти чужаки и почему на них напали другие. Их явно интересовала и Луна. Волчица будто почувствовала, что речь идёт о ней: она обернулась к незнакомцам и тихо, предупреждающе зарычала — низко, угрожающе, так, что даже степной ветер будто притих. Одна из лошадей испуганно всхрапнула и встала на дыбы. Всадник резко прикрикнул на неё, потянул поводья, стараясь унять панику.

— Может, поговоришь с земляками? Скажешь, что мы неплохие ребята? — тихо, сквозь зубы, прошипел Тавер, обращаясь к Чоксо, пока внимание всадников было отвлечено взбесившейся лошадью.

Анна бросила взгляд на своего телохранителя — и только теперь заметила, что он стоит, низко опустив голову, будто прячет лицо от чужих взглядов. Стыдится? Или не хочет, чтобы его узнали?

— Чоксо? — вдруг раздался низкий, хрипловатый голос, тяжёлый, как старый меч.

Даже не зная языка, все сразу поняли, к кому обращены эти слова. Анна перевела взгляд на говорившего — на сурового мужчину с седыми волосами, заплетёнными во множество тонких косичек. Его лицо было изборождено шрамами и годами, а в глазах читалась смесь недоверия и надежды.

— Чоксо, та рэгис? — снова произнёс он, и в этом вопросе звучала вся тяжесть ожидания, будто от ответа зависело нечто большее, чем просто узнавание.

Анна поняла: он не мог поверить, что перед ним действительно Чоксо. Остальные всадники удивлённо переглядывались, их лица оставались настороженными, не такими открытыми, как у седовласого.

Тот спешился и медленно приблизился к Чоксо, который всё ещё не поднимал головы. Тавер крепче перехватил оружие, мышцы его напряглись — он был готов броситься вперёд при малейшем намёке на угрозу. Седовласый протянул руку к Чоксо. Тавер рванулся было вперёд, но Анна резко, твёрдо удержала его:

— Стой, — просто сказала она, и в этом одном слове прозвучала вся её власть и уверенность.

Седовласый что‑то тихо проговорил — слова были мягкими, почти нежными, совсем не похожими на его суровый облик, — и крепко обнял Чоксо. Вся группа Анны замерла, застыла в изумлении, наблюдая за этой встречей, в которой было столько невысказанного. Вакхалийцы тихо переговаривались между собой, и, в отличие от седовласого, они явно не разделяли его радости — их взгляды оставались насторожёнными, оценивающими.

— Кто это? — первой нарушила тишину Ферухе, голос её дрожал от напряжения и любопытства.

— Кажется, это дядя нашего Чоксо, — тихо ответила Анна, собирая воедино обрывки фраз, которые успела уловить.

— Дядя? — Нина вскинула брови, и в её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с облегчением — будто этот факт вдруг сделал весь хаос чуть более понятным.

Тем временем Чоксо мягко отстранился от седовласого, низко поклонился и произнёс несколько слов — тихих, почти шёпотом, так что до Анны долетел лишь отзвук, не смысл. Седовласый ответил, и в его голосе прозвучала та особая весомость, какую обретают слова, сказанные перед лицом давних обид и старых долгов. Соплеменники его явно не разделяли этого тона: их лица потемнели, брови сошлись суровыми дугами, а взгляды, обращённые на Чоксо и его спутников, стали тяжёлыми, как камни на дне реки.

Тогда заговорил сам телохранитель Повелительницы — ровно, без лишней горячности, но так, что каждое слово ложилось точно в цель. В потоке незнакомой речи промелькнуло имя Анны, и все вакхалийцы разом повернулись к девушкам, будто пытались выхватить из их лиц ту самую правду, что скрывалась за одним этим именем. Они всматривались, сопоставляли, гадали, кто из них — та самая Анна, избранная, повелительница, причина всей этой бури.

Седовласый нахмурил брови, дослушал Чоксо до конца, потом медленно кивнул — не с радостью, а с тем сдержанным принятием, когда выбора не остаётся, но сердце всё ещё противится. Коротко бросив несколько фраз, он развернулся и пошёл обратно к своей лошади — шаги его были твёрдыми, будто он вбивал их в землю, закрепляя принятое решение.

— Это табунщики, — пояснил Чоксо, обращаясь ко всем сразу, будто этим одним словом снимал часть тревоги. — Они проводят нас к вождю.

— Если это табунщики, то мне куда интереснее, как выглядят их солдаты, — пробурчал Тавер, и в его тоне сквозила не просто ирония, а старая, въевшаяся насторожённость.

Перед глазами Анны вдруг замелькали обрывки прошлого — резкие, как удары: лица вакхалийских воинов в бою, блеск стали, крики, сливающиеся с рёвом ветра. Она видела их солдат и знала, на что они способны. От этих воспоминаний руки её едва заметно задрожали. Почувствовав это, Ферухе тут же обняла её крепче — не для того, чтобы удержать, а чтобы передать своё тепло, свою упрямую уверенность: «Я здесь. Мы вместе».

Чоксо тем временем убрал оружие, сложил его с той бережной точностью, с какой убирают самое дорогое, и подошёл к Анне.

— Я помогу сесть на лошадь, — просто сказал он.

Ферухе молча кивнула и чуть отстранилась, уступая место тому, кто знал каждый шаг этого пути. Пока она вместе с Ниной и Сайсом быстро, но без суеты собирали вещи под пристальными, немигающими взглядами вакхалийцев, Чоксо повёл Анну к лошадям. К счастью, суматоха не спугнула их: животные стояли там же, спокойные, привычные к запаху битвы и к тому странному, напряжённому молчанию, что повисло над степью.

Чоксо помог Анне сесть верхом — легко, уверенно, будто делал это тысячу раз, и не было в этом жесте ни спешки, ни показной силы, только надёжность, которую не нужно доказывать словами.

— Всё в порядке? — тихо спросила Анна, задержав руку на его плече, будто хотела убедиться, что он здесь, живой, настоящий.

Мужчина мягко улыбнулся — и в этой улыбке было столько тихой благодарности, что она обожгла сердце. Этот вопрос должен был задавать он, а не она. Это за её душой гнались убийцы и фанатики, это она рисковала своей жизнью и жизнью своего ребёнка. А она всё равно волновалась о нём — так, как волнуются о тех, кто стал опорой, о тех, без кого мир теряет равновесие.

— Раз Белая женщина жива — Чоксо хорошо, — ответил он, вновь переходя на ломаный иррильский, нарочно возвращаясь к тем простым словам, которые когда‑то сблизили их. Он давно научился говорить без акцента, но сейчас будто нарочно позволял старым интонациям проступить сквозь гладкую речь — чтобы напомнить ей о том времени, когда они были просто двумя путниками, а не императрицей и её телохранителем.

Анна не смогла сдержать ответной улыбки — лёгкой, едва заметной, но такой тёплой, что она прогнала остатки холода. Пока они говорили, остальные закончили с вещами и тоже разошлись к своим лошадям. Рядом с лошадью Анны привычно пристроилась Луна: их животные давно привыкли к волчице, доверяли её спокойствию и силе. А вот лошади вакхалийцев заметно нервничали — они прядали ушами, косили глазами, переступали с ноги на ногу, будто чуяли в Луне что‑то древнее и неукротимое.