Один из вакхалийцев что‑то резко бросил о волчице — в его голосе слышалось раздражение и страх. Чоксо спокойно ответил, что это зверь его госпожи и без него они никуда не пойдут. Молодой всадник, чья лошадь нервничала сильнее прочих, попытался было возразить, но был резко остановлен седовласым — одним коротким, властным словом, которое прозвучало как удар хлыста. И тогда они все вместе тронулись в путь.

До конечной цели добрались не все. Примерно половина табунщиков отделилась от отряда и свернула в сторону — по словам Чоксо, они возвращались к своему табуну, к привычному, вечному круговороту степи. По дороге Анна снова и снова прокручивала в голове всё, что произошло: внезапное появление жрицы, стремительный бой, а потом — эти всадники, возникшие будто из самой степи. Всё складывалось слишком гладко, слишком вовремя. И от этой гладкости на душе становилось неспокойно: Анна никак не могла отделаться от мысли, что чья‑то воля вела эту игру, а они лишь бежали по начертанным для них дорожкам.

Асохи показался на горизонте ещё издалека — тёмный силуэт на фоне пламенеющего неба, будто сама степь вытолкнула из себя этот город, чтобы он стоял здесь, вечный и неподвижный. Анна почему‑то представляла его похожим на город варгалов — таким же угрюмым, сколоченным из тяжёлых брёвен, пропитанным запахом дыма и железа. Но Вакхалия строила иначе: здесь камень и дерево сплетались в причудливом союзе, и город, вопреки ожиданиям, выглядел по‑своему красивым — строгим, гордым, будто знал себе цену.

При входе в Асохи их встретили центральные ворота, украшенные внушительными статуями вставших на дыбы лошадей. Скульптуры были исполнены с таким мастерством, что казалось — ещё мгновение, и каменные звери сорвутся с постаментов и помчатся по бескрайней степи, унося за собой ветер и пыль. Подойдя ближе, Анна заметила, что статуи — не просто украшение: внутри них прятались сторожевые башни. Повелительница насчитала по меньшей мере четверых дежурных — они стояли неподвижно, как продолжение камня, и внимательно следили за приближением отряда. Заметив седовласого, один из них подал знак вниз, и тяжёлые ворота медленно распахнулись, впуская гостей.

Сам город оказался на удивление чистым и светлым. По улицам размеренно шли люди, не спеша, без суеты, будто каждый шаг был продуман и важен. Дети бегали и смеялись, их голоса звенели в воздухе, как маленькие серебряные колокольчики, и от этого смеха у Анны сжималось сердце. Разумом она понимала: эти люди ни в чём не виноваты, они не поднимали мечей на её род, не проливали кровь в том проклятом набеге. Но память была безжалостна: перед глазами вспыхивали картины разорённого родового замка — трупы, лежащие прямо на земле, застывшие лица мужчин, женщин, детей, будто кто‑то вырезал из жизни целый кусок и оставил после себя только тишину и пепел.

Седовласый привёл их к большому одноэтажному дому, простому, но внушительному — такому, какой и должен быть дом вождя. У входа стояли вооружённые стражи, неподвижные и внимательные, словно высеченные из того же камня, что и статуи у ворот. Сопровождающий спешился и коротко переговорил со стражником; тот ответил, затем обратился к Чоксо.

— Вождь сейчас в конюшнях, — пояснил Чоксо для всех. — Нас проводят туда, где мы сможем подождать.

Но не успели они спешиться, как воздух дрогнул от топота копыт. Из‑за угла соседнего дома вырвалась группа всадников, и сердце Анны сжалось так сильно, что на мгновение ей показалось — она больше не сможет вдохнуть. Во главе отряда ехал мужчина, и при виде его старые кошмары ожили, встали перед глазами, холодные и беспощадные. Анна с силой сжала руку Сайса, будто пыталась удержаться на краю пропасти.

— Что? Плохо? — тут же встревожился лекарь, вглядываясь в её лицо.

— Это вождь Даржанхан. Старший брат Аджерхана, — тихо, почти шёпотом, пояснил Чоксо, будто понимал, какой вихрь бушует сейчас в её душе.

Брат… Анна вгляделась в лицо вождя. Да, сходство было поразительным — те же резкие черты, тот же хищный изгиб бровей, будто высеченный в камне. Но это был другой человек: в глазах Даржанхана не было той холодной жестокости, что застыла в взгляде Аджерхана, а в движениях чувствовалась иная тяжесть — не злобы, а ответственности.

Скользнув по Анне быстрым, оценивающим взглядом, вождь тут же переключил всё внимание на Чоксо. И вот тут его эмоции стали читаемы, как открытая книга: изумление, неверие, внезапная радость, смешанная с обидой.

— Неужели мои глаза меня обманывают? — проговорил он, будто боялся, что стоит произнести слово громче — и видение исчезнет.

— Поверь, вождь, это действительно правда, — спокойно ответил седовласый.

Даржанхан спешился, передал поводья одному из подошедших стражей, бросил пару коротких фраз своим сопровождающим и пошёл к дому, жестом поманив гостей за собой.

В доме их привели в зал, который Анна сразу определила как тронный. Он мало чем отличался от тех, что она видела прежде в других землях, — те же низкие балки, те же резные столбы, поддерживающие крышу. Единственное, что выделялось, — большая железная чаша в центре, предназначенная для костра, и отверстие в потолке над ней, чтобы дым уходил в небо, не отравляя воздух.

— Сейра знает о твоём возвращении? — внезапно спросил вождь, глядя прямо на Чоксо.

Тот промолчал. В его молчании было столько невысказанного, что тишина стала почти осязаемой. Анна, несмотря на любопытство, чувствовала, как усталость наваливается на неё тяжёлым плащом. Слишком много событий обрушилось за эти часы: битвы, угрозы, внезапное спасение, чужие эмоции, чужие воспоминания. Недосып и потрясение тянули её вниз, к земле, и казалось, что ещё немного — и она просто перестанет держаться на ногах.

— Вождь, я пришёл, сопровождая свою госпожу, — вместо ответа произнёс Чоксо. — Она хотела поговорить с вами, но дорога была слишком долгой. Ей требуется отдых.

— Это всё, что ты можешь сказать спустя столько лет? — нахмурил брови Даржанхан, и в его голосе прозвучала не злость, а горькая обида человека, который слишком долго ждал.

Усталость накатывала волнами, и с каждой новой волной Анне становилось всё тяжелее. Она почувствовала, как неприятно тянет живот, как силы покидают её тело, капля за каплей.

За дверями послышались торопливые шаги — кто‑то спешил сюда, почти бежал. Чоксо по‑прежнему молчал, а вождь смотрел на него одновременно с печалью и упрёком.

— Даржанхан, возможно, стоит выслушать его? — тихо попытался смягчить ситуацию седовласый.

Двери распахнулись, и на пороге появилась женщина — красивая, с густыми чёрными волосами, собранными в тугую косу. Она явно торопилась, и в её глазах читалась тревога, смешанная с надеждой.

— Даржанхан, это правда? Чоксо… — начала она, но, увидев того, о ком говорила, осеклась на полуслове.

Она замерла на пороге, не в силах поверить, а потом по её щеке медленно скатилась крупная слеза. Даржанхан прикрыл глаза рукой и отвернулся, тихо пробормотав что‑то себе под нос. Седовласый склонил голову, будто склонялся перед чем‑то священным. А Чоксо смотрел на женщину с непривычной мягкостью, будто все его доспехи, все его стены вдруг рассыпались в пыль.

Женщина медленно подошла к нему и, не скрывая слёз, осторожно коснулась его щеки, словно проверяя, настоящий ли он.

— Это и правда ты… — выдохнула она.

— Сейра… — прошептал Чоксо.

И в этот миг силы окончательно покинули Анну. В глазах потемнело, мир качнулся и поплыл, теряя очертания. Она почувствовала, как слабеют ноги, и начала оседать на пол. Последнее, что она запомнила, — взволнованные крики её людей, рванувшиеся к ней, будто хотели поймать падающую звезду.

***

Проснувшись, Анна на мгновение замерла, прислушиваясь к себе. К её удивлению, усталость будто растворилась без следа, а тянущая боль в животе исчезла, словно её и не было. Но страх, холодный и упрямый, по-прежнему ворочался в груди, не желая отступать. Рука сама метнулась к животу — и тут же, будто почувствовав прикосновение матери, малыш слабо толкнулся в ладонь. Анна тихо выдохнула, и с этим выдохом из неё ушло ещё немного напряжения.