А напротив — деревянный помост.

И на нём — фигура в чёрных одеждах, с лицом, скрытым под капюшоном.

Палач.

Холодок пробежал по спине Анны.

Это было место казни.

Подготовленное, ожидающее.

— Ты не представляешь, как я рад наконец видеть тебя рядом, — тихо сказал Одаш, целуя её руку.

— Господин, а что здесь… — она не смогла закончить, взгляд снова метнулся к помосту.

— Прости, душа моя, ты наверняка устала с дороги, — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдость. — Но мы не можем больше ждать. Мне не хочется, чтобы ты видела всё это, но твоё присутствие требуют правила. Я всё объясню позже.

Он взял её за руку и повёл к навесу, где сидели члены семьи Повелителя.

Каждый шаг отдавался в её сознании, как удар колокола.

Что же произойдёт?

Одаш склонил голову перед Повелителем и махирад Садише, затем бережно усадил Анну рядом с собой.

Повелитель лишь скользнул по ней коротким, бесстрастным взглядом. Но Садише… та позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку — словно тень одобрения, мелькнувшая и тут же исчезнувшая.

Тишина повисла над площадью — напряжённая, тяжёлая, как перед грозой.

Советник Повелителя, высокий мужчина с суровым лицом, выступил вперёд. Его голос, усиленный безмолвным ожиданием толпы, разнёсся над площадью:

— Эти люди обвиняются в покушении на жизнь избранной мензина Одаша, наследника Повелителя Аркахаллы, и её ребёнка!

Анна резко выдохнула.

На помост вывели нескольких человек со связанными руками. Среди них — Танги Нын. Её лицо, обычно надменное и уверенное, теперь было бледным, глаза метались по толпе, словно искали спасения.

Слова советника упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

А затем — взрыв.

— Покушение?!

— Мензин Одаш?!

— Избранная мензина?!

— Её ребёнок?!

— Госпожа Анна беременна?!

Вопросы, выкрики, шёпоты — всё слилось в единый гул, нарастающий, как приливная волна. Стражи напряглись, сжимая рукояти мечей. Повелитель нахмурился, его взгляд скользнул по толпе с явным недовольством.

Но советник продолжал. Его голос звучал ровно, бесстрастно, зачитывая приговор:

— Приговорены к немедленной казни. Их семьи лишаются всех титулов и отправляются на восток страны, на каменоломни.

Однако слова его уже тонули в шуме.

Толпа ожила.

— Убить их!

— Как они посмели покушаться на жизнь госпожи Анны?!

Крики становились всё громче, всё яростнее. Кто‑то бросил камень — он ударил Танги в плечо. Она вскрикнула, пошатнулась.

И это стало сигналом.

Люди, ещё недавно сдержанные, превратились в неуправляемую стихию. Они рвались к помосту, толкались, кричали, требовали крови. Началась давка — кто‑то падал, кто‑то пытался протиснуться вперёд, кто‑то в панике отступал.

Стражи, окружавшие семью Повелителя, мгновенно отреагировали. Они сомкнули ряды, прикрывая знатных особ, и начали выводить их с площади.

— Смерть! Смерть предателям!

— Да здравствует мензин Одаш!

— Да здравствует госпожа Анна!

Крики неслись вслед, смешиваясь с рёвом толпы, звоном металла и криками раненых.

***

Бильшияр металась по своим покоям, как загнанный зверь.

Её покои — некогда оазис спокойствия и роскоши — теперь казались клеткой. Стены давили, воздух был пропитан яростью, бессильной злобой.

До неё доносились отголоски толпы — далёкие, но отчётливые крики, от которых кровь закипала в жилах.

Она остановилась перед столиком, на котором стояла изящная ваза из тончайшего фарфора. Схватила её — и с силой швырнула в стену.

Ваза разлетелась на осколки с пронзительным звоном. Служанки, стоявшие в углу, вскрикнули от испуга.

— Чёртова девка! — прошипела Бильшияр, сжимая кулаки.

Её планы, годами вынашиваемые, рухнули в одно мгновение. Всё, что она строила, всё, на что надеялась, рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Бильшияр тяжело опустилась в кресло, её дыхание было прерывистым, глаза горели неистовым огнём.

Это ещё не конец.

Она не позволит этой выскочке победить.

Бильшияр сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Всё шло как надо… пока не появилась она.

Анна.

Эта проклятая девка, словно тень, омрачавшая её тщательно выстроенные планы. Вся жизнь Бильшияр была посвящена одной цели: сделать своего сына следующим Повелителем Аркахаллы. И всё складывалось идеально — пока в дворцовых стенах не появилась она.

Бильшияр всегда знала правду – ту, что скрывалась за блестящей позолотой легенд. Садише не испытывала ни малейшей привязанности к родному княжеству старшей наложницы. Одно лишь упоминание Альгеры, едва прозвучав, вызывало у матери Повелителя зубовный скрежет, словно острый камень, царапающий эмаль.

Эта ненависть не была внезапной вспышкой – она проростала годами, укоренялось глубоко, как древний дуб. Она впиталась в Садише ещё в отчем доме – с молоком матери, с первыми словами, с дыханием родного края. Именно по её навету Джихиньяр стёр Альгеру с карты материка, превратив цветущие земли в пустоту.

Позже, конечно, всё облекли в пышные одежды романтической легенды. Рассказывали, будто юный Повелитель совершил это во имя любви – будто не мог завладеть сердцем избранницы иным путём. Но Бильшияр хранила истигу в глубине души. Она помнила всё.

И в этом таилась её тихая, холодная месть. Мысль о том, что её сын – плоть от плоти, наследник альгерской крови – однажды станет Повелителем той самой страны, уничтожевшей её дом, был для неё сладким ядом. Тайным торжеством, которое она лелеяла, как драгоценный камень в потайном ларце.

Не в силах больше сдерживаться, Бильшияр рванулась к дверям. Она должна увидеть Повелителя. Должна что‑то предпринять.

Но у самых покоев Джихиньяра её путь преградила она — махирад Садише.

«Эта баба…»

— Махирад, — сквозь зубы процедила наложница, склоняя голову в показном почтении.

— Бильшияр, — холодно отозвалась Садише, даже не пытаясь скрыть пренебрежение.

Обе устремились внутрь, но опоздали. В покоях Повелителя уже находился айшир Анаташ — хитрый советник, которого ни одна из женщин не могла терпеть.

— Сын мой. Повелитель, — одновременно склонились женщины, их голоса звучали слаженно, но взгляды метали молнии.

Анаташ усмехнулся в бороду, но тут же принял серьёзный вид. За окнами всё ещё доносились крики толпы — яростные, неукротимые. В проёме мелькнул отряд воинов, выезжающих из ворот дворца. Наверняка — на площадь, усмирять бушующих.

— Сын мой, что ты намерен делать с этим? — первой заговорила махирад, её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога.

Повелитель молчал. Его голова покоилась на руке, лицо было мрачным. Такого поворота он предвидеть не мог.

Из‑за окна вновь донёсся чей‑то громкий голос, выкрикивающий имя Анны.

— Кто‑нибудь, закройте наконец окно! — взорвалась Бильшияр. — Как они вообще узнали об этой девице?!

— Это всё, что тебя волнует? — Садише приподняла бровь, её взгляд скользнул к окну. — За той стеной — сотни людей. Разгневанная толпа, вкусившая крови. Теперь их жажду будет не так просто утолить.

— При всём моём уважении, махирад Садише, но в происходящем есть и ваш вклад, — ядовито прошипела Бильшияр, глядя прямо в глаза противницы.

— Что ты сказала? — Садише сощурила глаза, пальцы её сжали набалдашник трости так, что побелели костяшки.

Она знала: Бильшияр её ненавидит. Но открыто бросить вызов… Впервые. Или наложница осмелела лишь потому, что Джихиньяр был рядом?

— Смею напомнить, что это вы привели во дворец эту девицу Нын, — голос Бильшияр звучал тихо, но каждое слово было отточенным клинком. — Вы настояли на проведении этого суда, хотя сами же твердили, что все проблемы должны оставаться в стенах дворца. — Она сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота, слышного лишь Садише: — И это вы допустили, чтобы имя той девки вознесли так высоко.