Личная гвардия Повелителя.

Самый элитный отряд Аркахаллона, известный так же как Золотой отряд. То, что за ней прислали именно их, было… даже лестно. Но в этой лестности таилась угроза — холодная, беспощадная.

Стражи вывели её из гарема и повели в мужскую часть дворца. Анна мельком отметила, что они миновали покои мензинов и теперь углублялись всё дальше — к самым сердцу дворца, к покоям Повелителя.

В гостевой комнате Повелителя, несмотря на поздний час, было многолюдно. Свечи горели так ярко, что их пламя искажало лица собравшихся, придавая им хищные очертания.

За массивным столом сидел сам Повелитель — усталый, но оттого ещё более грозный. Рядом с ним: айшир Анаташ — первый советник; айшир Кенжах — верный подвижник старшей наложницы; айшир Фришэх — брат махирад Садише, член Совета; секретарь Повелителя (имя которого Анна не смогла вспомнить); и, конечно, посол из Хорты — тот самый, тощий и вечно недовольный, как мысленно называла его Анна.

Его присутствие всё объясняло. Он не смог проглотить оскорбление.

Анна остановилась на пороге, окинув взглядом эту грозную компанию. В груди билась одна мысль: «Они думают, что напугают меня?»

Она выпрямилась ещё сильнее, если это было возможно, и встретила взгляд Повелителя без тени страха.

Стражи, не проронив ни слова, провели Анну в центр комнаты и с грубой решительностью заставили опуститься на колени. Их пальцы на миг сжались на её предплечьях — жёстко, без намёка на сочувствие, — а затем разомкнулись, оставив её одну под перекрестьем пристальных взглядов.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Пламя дрожало, искажая лица собравшихся, превращая их в маски — то ли гнева, то ли любопытства, то ли холодного расчёта.

— Это она? — первым нарушил молчание айшир Кенжах, повернувшись к послу Хорты.

Тот кивнул. Взгляд его, полный неприкрытой ненависти, не отрывался от Анны. Повелитель молчал, словно наблюдал за происходящим со стороны, а айшир Анаташ задумчиво поглаживал длинную бороду, будто мысли его витали где‑то далеко.

— Кто ты такая? Как посмела жалкая рабыня оскорбить мужа славной Хорты? — голос айшира Фришэха звенел от ярости, раскатываясь по комнате, как удар хлыста.

Но тут неожиданно вмешался айшир Анаташ:

— Мой Повелитель, позвольте мне держать слово. Я ни в коем случае не желаю обидеть нашего уважаемого гостя, но, быть может, стоит рассмотреть этот инцидент со всех сторон? Возможно, посол неверно истолковал слова девушки, и она вовсе не намеревалась его оскорбить.

Глаза посла вспыхнули гневом. Он резко повернулся к старцу, сжав кулаки. Айшир Фришэх, до этого буравящий Анну взглядом, тоже устремил взор на советника.

— Рассмотреть со всех сторон?! — голос брата Садише взвизгнул, разрывая тишину. — Конечно, она будет оправдываться, всё отрицать! Да и какая разница, что именно она сказала? Факт остаётся фактом: эта девка осмелилась открыть рот в присутствии наших гостей, тем самым опозорив нас! Слов уважаемого господина Эдль Вар Нгиемона достаточно, чтобы наказать её!

— Жаль, что вы не научили держать язык за зубами свою жену, — тихо, почти шёпотом, произнёс кто‑то из советников.

Айшир Фришэх побагровел. В комнате поднялся гвалт. Мужчины кричали, перебивали друг друга, размахивали руками — и Анне на мгновение показалось, что она очутилась в общей зале гарема, где собрались взбудораженные наложницы. Трудно было поверить, что так ведут себя взрослые, облечённые властью мужчины.

Она наблюдала. Внимательно. Запоминала. В порыве злости они говорили много лишнего — и эти слова, эти интонации, эти взгляды могли однажды стать оружием.

Айшир Анаташ снова умолк, лишь усмехнулся в бороду, наблюдая за орущими. Стражи стояли рядом с Анной — неподвижные, как статуи, — готовые в любой миг скрутить её, а то и лишить жизни.

И тут Повелитель поднялся.

Тишина обрушилась мгновенно. Советники пристыженно склонили головы, отвели взгляды, словно дети, которых застали за шалостью.

Джихиньяр, не обращая на них внимания, медленно приблизился к Анне. Его тень накрыла её, как тяжёлое покрывало.

— Скажи, женщина, ты действительно оскорбила посла? — в голосе Повелителя Аркахаллы зазвучали рычащие нотки, предупреждающие, как раскаты далёкой грозы.

Анна произнесла одно единственное слово:

— Нет.

В следующий миг щеку Анны опалило жгучей болью. Звук удара отразился от стен, словно раскат глухого грома в замкнутом пространстве. Повелитель ударил с такой силой, что её голова резко дёрнулась в сторону, зубы клацнули, а во рту тут же появился металлический привкус крови. На руке Джихиньяра Баладжара сверкнул массивный золотой перстень‑печатка — его острый край оставил на нежной коже девушки рваную царапину.

Анна рефлекторно прикоснулась к пылающей щеке. Когда она отвела пальцы, на них алели капли крови. Действительно оцарапал.

— Не смей мне лгать! — прошипел Повелитель, нависая над ней.

— Её нужно просто казнить! — вновь взвизгнул айшир Фришэх, голос которого звенел от злорадства.

Но на его слова, слава богам, никто не обратил внимания. Джихиньяр Баладжар резко развернулся и направился к своему месту. Анна смотрела ему в спину, и в груди её разгоралось пламя — не страха, а ярости. Ярости и обиды от этой вопиющей несправедливости.

И тогда она заговорила. Тихо, но чётко, чеканя каждое слово:

— Элматтала кинв тор пса. Ик еж кробсаат инсиата тор элов.

Джихиньяр замер. Советники разом умолкли, переглядываясь в растерянности. Посол из Хорты внезапно побагровел, его дыхание участилось, а взгляд метался между Повелителем и Анной.

— Какой это язык? — спросил один из советников, нарушая напряжённую тишину.

— Кхм… это… язык Хорты, — неуверенно ответил другой.

— И что она сказала? — прозвучал новый голос, дрожащий от любопытства и тревоги.

Советник, к которому был обращён вопрос, вдруг пристыженно опустил глаза, словно пытаясь слиться с полом.

— Что она сказала?! — взревел Повелитель, и его голос эхом разнёсся по залу.

— Я… кхм… я не имею права… — пролепетал советник, сжимая кулаки.

Джихиньяр Баладжар метнул на него взгляд, полный ледяной ярости. Советник съёжился, не смея поднять глаз. Айшир Фришэх в изумлении переводил взгляд с посла Хорты на Анну, не понимая, что происходит. А посол, в свою очередь, смотрел на девушку так, словно хотел испепелить её взглядом.

Тут вперёд выступил один из молодых советников. Смущённо приблизившись к Повелителю, он что‑то зашептал ему на ухо.

По мере того как он говорил, брови Джихиньяра взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло дикое изумление. Анна поняла: слова переведены.

Лицо Повелителя побагровело от гнева. Губы сжались в тонкую, белёсую линию.

— Эти слова произнёс посол Хорты, глядя мензину Одашу в глаза, — спокойно, но твёрдо сказала Анна. — Он насмехался над ним, пользуясь тем, что мой господин не знает их языка. Но я знаю. И если моя вина в том, что я не смогла вынести оскорблений в адрес мензина, тогда я действительно заслуживаю казни.

В зале нарастал гул — советники, не сдерживаясь, перешёптывались, обменивались взглядами, полными недоумения и тревоги. Шёпот сливался в монотонный ропот, будто далёкий прибой, бьющийся о скалы сомнений.

Повелитель Джихиньяр Баладжар не сводил глаз с Анны. Его кулаки то сжимались до белизны костяшек, то разжимались, словно он боролся с невидимой силой, рвущейся наружу.

— Посол оскорбил не просто вашего сына, — голос Анны звучал ровно, но в нём таилась сталь. — Он оскорбил мензина, истинного наследника этой страны. Вашего наследника. Наследника Повелителя. А значит — и самого Повелителя и всю Аркахаллу. Моя вина лишь в том, что я указала наглецу его место.

Слова повисли в воздухе, и зал словно замер. Даже свечи, казалось, перестали мерцать, застыв в напряжённой тишине.

Взгляд Повелителя изменился. Теперь он смотрел на Анну так, будто видел её впервые. Не рабыню. Не безмолвный предмет. Не тень в углу покоев. Он смотрел на человека — с умом, с характером, с отвагой. В его глазах вспыхнул интерес — острый, цепкий, как лезвие.