— Выгода? — Анна поднялась со своего места, и в этом движении не было ни театральности, ни позы — лишь спокойная неотвратимость, с какой поднимается буря. — Вы все твердите о выгоде, словно это единственный язык, на котором дозволено говорить. Она ослепила вас, спутала границы между силой и справедливостью, заставила забыть, что за каждым решением стоят живые люди. Из‑за этой жажды выгоды вы растеряли всё человечное — и теперь смотрите друг на друга не как на правителей, а как на препятствия на пути к ещё большему богатству и власти.
Её синие глаза обратились к королю Каурии — и в тот миг ему показалось, что перед ним не взгляд девушки, а ледяной взор той самой Белой Волчицы, к ногам которой когда‑то склонился весь континент. В них читалась древняя память — память о землях, о павших, о клятвах, которые были нарушены.
— Король Каурии, вы громче всех кричите, что я вмешиваюсь в чужие дела. Вы собрали совет континента, чтобы осудить моё слово, будто одно упоминание о чужой беде — уже преступление. Но история не слепа, и память не так коротка, как вам хотелось бы. Вспомните Иррилию. Вспомните, как государства пожирают соседей — и как Каурия сама участвовала в этом пиршестве насилия. Это вы уничтожили королевскую семью Иррилии. Это из‑за вашей жажды и зависти войска проливали кровь мирных жителей, пытаясь стереть с карты целое королевство и его наследие. И теперь вы смеете упрекать меня за то, что я не молчу?
Анна отвернулась, и только тогда король осознал, что всё это время задерживал дыхание, будто боялся, что даже выдох может нарушить эту странную, звенящую тишину. Все присутствующие словно застыли под невидимыми чарами — никто не мог выдавить ни слова, не мог даже пошевелиться, чтобы попытаться её остановить. Каждому казалось, что перед ними не просто девушка, а нечто большее: она будто возвышалась над всеми, смотрела сверху вниз не с высокомерием, а с тяжестью знания, которое не каждому дано нести. Варгалы и фринстанцы смотрели на неё с придыханием, и в их взглядах читалось пробуждение древних легенд — тех самых историй, что шептали у костров о возвращении истинной крови.
— Царь Эрадаса спрашивал, какая мне от этого выгода. Он искал расчёт в моём слове. Так вот — никакой выгоды. Только долг. Только правда, которую слишком долго прятали под пыльными свитками и красивыми речами.
Одним движением руки Повелительница сорвала с головы покров. Белое облако волос рассыпалось по её плечам, словно лунный свет обрёл форму. Теперь все смогли разглядеть их необычный цвет — лунный, холодный, будто сотканный из серебра и сумерек. Это был знак принадлежности к роду Ритман. Последней представительницей этого рода была почившая королева Рейнвардж — та, чьё имя уже начали забывать, заменяя его сухими строками договоров и карт.
— Я — та, кого вы считали погибшей. Я — потерянная принцесса Иррилии, которую все объявили мёртвой, чтобы удобнее было делить земли и трофеи. Я — последний член королевского рода Рейнвардж. Я — Иррилия. И я стою здесь не ради трона, а ради того, чтобы вы вспомнили: короны не делают людей богами, а молчание не делает преступления невидимыми.
***
Совет континента длился три дня — три долгих, изматывающих дня, когда время будто раскололось на осколки криков, упрёков и тяжёлых пауз. Зал, ставший ареной споров, помнил каждый брошенный взгляд и каждое слово, сорвавшееся с губ в пылу гнева или отчаяния. Правители спорили до хрипоты, умоляли, стучали кулаками по столу, взывали к чести и к выгоде — но Повелительница стояла твёрдо, словно высеченная из камня, и не отступала ни на шаг. Перерывы на еду и краткий, тревожный сон длились не больше четырёх часов в сутки, и даже эти мгновения казались украденными у судьбы.
По итогам совета виновные должны были понести заслуженное наказание. Астарин принял на себя наибольшую тяжесть вины: ведь именно их король нанёс Иррилии самый страшный урон. Теперь Астарин становился вассальным государством Иррилии — и обязан был выплачивать ежегодную дань, искупая жадность и кровь. Каурия тоже не ушла от расплаты: пусть в последний момент они и отступили, сама идея уничтожить Иррилию родилась в голове их короля, и это нельзя было стереть из памяти.
Многие яростно противились таким решениям. Анна Баладжар и без того обладала слишком большой властью, слишком громким голосом в делах континента — и остальные правители боялись отдавать ей ещё больше силы, словно опасались, что однажды её тень закроет солнце. Но Анна настаивала, и в этом упорстве была не гордыня, а холодная ясность человека, который видел последствия бездействия. В итоге она одержала победу — не криком, не угрозами, а непреклонной правдой, которую невозможно было обойти.
Ещё одной её победой стало назначение наказания главным виновникам — Аджерхану и Григориану. Григориан должен был провести остаток жизни в темнице королевского дворца Иррилии. И, казалось, судьба уже сама вынесла ему приговор: рассудок его окончательно пошатнулся. Он то звал кого‑то в пустоте, то впадал в яростные припадки, то вдруг затихал и плакал, а порой смотрел в одну точку и смеялся тихим, жутким смехом. Анна подозревала, что виной тому — травы, которые Лея (она же Айлин) использовала, чтобы усмирять и контролировать его разум. Но даже если это было так, Анна не испытывала ни сожаления, ни угрызений совести. Аджерхан и Гентер Холс должны были предстать перед лицом публичной казни — пусть весь континент увидит, к чему приводит жажда власти и крови.
Всё это время Анна чувствовала на себе взгляд Ардэна — он скользил по её плечам, касался спины, будто пытался дотянуться сквозь шум зала и тяжесть решений. Но она, поглощённая борьбой, не могла позволить себе ни единого лишнего мгновения. Их договорённость не допускала раскрытия отношений перед чужими глазами, и Ардэн, верный себе, не нарушал её. Он знал, насколько важен для Анны этот совет, и не был тем человеком, который станет мешать, когда на кону — судьбы целых земель. Он поклялся быть рядом — не как громкая тень, а как тихая, надёжная стена, что прикрывает спину, даже если её не видно.
Нина разрывалась между обязанностями советницы и тревогой за двух дорогих ей людей. Она видела, как они ходят по краю, не решаясь сделать шаг навстречу, и это разрывало ей сердце.
— Я больше не выдержу, — выдохнула она, едва совет завершился, и обернулась к Таверу, словно ища опоры в его спокойном взгляде. — Всё это время я смотрела, как они сгорают от невысказанных слов, и ничего не могла сделать.
Правители и их помощники покидали зал, унося с собой тяжесть принятых решений. Анна шла среди них — прямая, собранная, будто не чувствовала усталости. Нина заметила, как она прошла мимо Ардэна, не задержав на нём взгляда ни на мгновение. Это было слишком холодно, слишком отстранённо. Но и он лишь склонил голову в почтительном поклоне — и не сделал попытки догнать, окликнуть, схватить за руку.
Тавер, в отличие от Нины, успел перекинуться парой слов с генералом и знал: Ардэн любит Повелительницу всем сердцем, но в груди его живёт и другая, горькая правда — обида. Он злился на то, что она молча ушла из Аркахаллы и ни разу за всё это время не попыталась связаться с ним, не дала хотя бы намёк, что помнит, что всё ещё чувствует.
— Почему об отношениях этих двоих я волнуюсь больше, чем они сами, — снова вздохнула Нина, и голос её дрогнул от усталости и досады.
Они с Тавером стояли на одном из балконов дворца. Вечерний воздух был прохладным, пах камнем, далёким морем и тишиной, которая наконец пришла после трёх дней грозовых споров. Анну Сайс отправил отдыхать в её покои — и теперь эти двое могли хоть ненадолго забыть о делах и просто быть самими собой.
— Вот именно, — хмыкнул Тавер. — Они оба взрослые люди. Они сами могут разобраться со своими проблемами. Не пора ли тебе подумать о собственных отношениях?
— Вмешиваться? Да что ты… — начала было Нина, вспыхнув от неожиданности, но тут же осеклась, удивлённо глядя на него. Её глаза расширились, будто она только сейчас услышала то, что было сказано. — Что? Собственные… отношения?
