Король презрительно фыркнул, и в глазах его вспыхнул тот самый огонь, что сжигает здравый смысл:

— Совет континента? Ха! Да они все готовы есть с ваших рук, глотая каждое ваше слово, будто это мёд, а не пепел!

Анна едва заметно цокнула языком — короткий, сухой звук, похожий на щелчок кнута. Затем она обвела взглядом зал, будто взвешивая не слова, а души.

— Уважаемые господа, вы сами слышали. Король Каурии сомневается в правдивости и правомерности моего решения. Пусть это останется на его совести.

Королева Фринстана нахмурилась, и её недовольство легло на воздух тяжёлой тенью:

— Честно говоря, я и вовсе не понимаю, зачем нас собрали. Пока что я склонна согласиться с королём Сорина: Каурия будто одержима Повелительницей.

От этих слов лицо короля залила густая, почти багровая краска гнева. Казалось, ещё мгновение — и жилы на его шее лопнут от напряжения, а сам он взорвётся криком, который сметёт всё на своём пути.

— Думаю, для всех и так ясно, что в действиях Повелительницы Анны Баладжар не было ничего неправомерного, — спокойно, но твёрдо произнёс царь Эрадаса, словно вбивал гвоздь в доску. — Мы услышали достаточно. Предлагаю перейти к голосованию.

Голоса прокатились по залу, как тяжёлые камни по склону — один за другим, без суеты, но с весом. И когда счёт был подведён, стало ясно: большинство верит Анне.

— Ну что ж, полагаю, на этом мы можем завершить… — начал было кто‑то, но Анна подняла руку — не резко, но так, что все взгляды тут же приковались к ней, будто она держала в пальцах не воздух, а молнию.

— Прошу прощения, — её голос прозвучал негромко, но в нём звенела сталь, не терпящая возражений. — Прошу дозволения сказать ещё одно слово.

Те, кто уже начал подниматься, замерли, а затем неохотно опустились на места, старательно пряча раздражение за ровными спинами и бесстрастными лицами.

— Я, Анна Баладжар, выдвигаю встречное обвинение, — произнесла она чётко, будто чеканила каждое слово на камне. — Обвиняю бывшего короля Астарина и короля Каурии в убийстве королевской семьи Иррилии и её жителей.

Эти слова ударили по залу, как раскат грома посреди ясного дня. На мгновение воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как где‑то в углу шуршит мышь. Присутствующие переглядывались, хмурили брови, будто пытались прочесть в чужих глазах ответ на вопрос, который боялись задать вслух.

— Что за вздор?! — взорвался король Каурии, и голос его сорвался на хриплый крик. — Род Рейнвардженов погиб от рук вакхалийцев! Если уж с кого и спрашивать — так с них!

Он ткнул пальцем, тяжёлым и властным, в сторону вождя Даржанхана — перстень на пальце сверкнул, как хищная искра. И большинство присутствующих согласно закивали, не замечая или не желая замечать, что Аджерхан давно откололся от Вакхалии и действовал сам по себе.

— Со всем моим уважением, светлейшая Повелительница, но смею согласиться с его величеством, — осторожно, подбирая слова, произнёс царь Эрадаса. — Королевская семья Рейнвардж погибла от рук Аджерхана. Это всем известный факт. Возможно, в связи с тем, что вы не из этих краёв…

Анна не дала ему договорить. Лёгким кивком она дала знак Нине. И та, вместе с несколькими слугами, начала раздавать присутствующим листы бумаги — белые, строгие, будто предвестники приговора.

— То, что вы держите в руках, — сказала Анна, наблюдая, как глаза людей скользят по строкам, а лица становятся всё более напряжёнными, — это доказательства моих слов. Личная переписка короля Астарина и короля Каурии.

Король Каурии не выдержал. Он выхватил лист из рук ближайшего соседа, пробежал глазами по строчкам — и вдруг, с глухим рыком, сжал бумагу в кулаке, а затем разорвал её на куски, будто пытался уничтожить не слова, а саму правду.

— Я не намерен тратить своё время на эти лживые слова! — выкрикнул он, и голос его дрожал от ярости. — Если вы так жаждете войны — получите её!

— Держите себя в руках, право слово! — резко осадила его королева Фринстана, и в её тоне не было ни капли мягкости. — Если вы невиновны, вам нечего бояться.

— Конечно, я невиновен! — рявкнул король Каурии, будто каждое слово было щитом, которым он прикрывался от истины. — Всё это — глупая попытка отомстить. Здесь нет ни единого правдивого слова. Где вы вообще достали эти бумажки? Не удивлюсь, если сочинили их сами!

В этот момент подняла руку королева‑регент Астарина — спокойно, без спешки, словно знала, что сейчас её голос будет весить больше любого крика.

— Хочу сказать, что эти документы были извлечены из сейфа бывшего короля Астарина и переданы Повелительнице лично мной, — произнесла она ровно, и в зале снова стало тихо.

Это была правда. И хотя Анна давно подозревала, что за трагедией в Иррилии стоял Григориан, она и не догадывалась, что в этом участвовал и Каурия. Король Каурии оказался куда умнее и хитрее — он ни разу не выдал своего участия. Правда всплыла лишь тогда, когда Эриэлла начала разбирать бумаги, оставленные супругом. Именно она и рассказала обо всём Анне.

— Мой супруг был человеком жадным, эгоистичным и недоверчивым, — продолжила Эриэлла, и в её голосе не было ни оправдания, ни ненависти — только горькая ясность. — Каждое своё письмо он помечал личной печатью рода и того же требовал от собеседника. Вы можете убедиться в этом, взглянув в нижний правый уголок бумаги.

Многие действительно склонились над листами, рассматривали печати, показывали их соседям, тихо переговаривались, кивали, будто складывали мозаику из осколков.

— Несмотря на то что в каждом письме говорилось о необходимости уничтожить его после прочтения, Григориан этого не делал. Подозреваю, что он хранил их ради собственной безопасности, — добавила Эриэлла.

С каждым её словом король Каурии бледнел всё сильнее. Если в начале он напоминал разъярённого льва, готового броситься на врага, то теперь стал похож на загнанного кролика, который понимает: выхода нет.

— В свою очередь хочу сказать, что Астарина понесёт ответственность за содеянное, — склонила голову королева‑регент, и в этом поклоне была не слабость, а достоинство человека, который готов принять на себя тяжесть последствий.

— Вы не желаете объясниться? — обратилась к королю Каурии королева Фринстана, и в её вопросе не было сочувствия — только холодная необходимость услышать хоть какое‑то оправдание, прежде чем приговор станет окончательным.

В её пальцах лежало одно из тех самых писем — пожелтевшее по краям, будто впитавшее в себя годы молчания и лжи. Строки шептали о том, как королям Астарина и Каурии всё сильнее претила «добренькая» политика короля Иррилии — та самая, что ставила милосердие выше силы, а переговоры — выше меча. С каждым годом их недовольство обрастало шипами, пока однажды терпение не лопнуло, как перетянутая струна. И тогда они решили избавиться от Рейнварджа.

На материке давно царил хрупкий, но драгоценный мир. Не считая мелких стычек, войн не было уже более пятнадцати лет — срок, который успели забыть лишь те, кто никогда не видел пепла на месте городов. И этим двоим вовсе не хотелось стать теми самыми королями, чьи имена впишут в летописи как начало новой кровавой эпохи, разрушившей «священный мир».

В ту пору самым громким и скандальным событием стал откол Аджерхана от Вакхалии. Григориан увидел в этом не хаос, а возможность — острый клинок, который можно вложить в чужую руку. Он сыграл на жадности и на том самом тёмном уголке души вакхалийца, где гнездился комплекс неполноценности, и подтолкнул его к нападению на Иррилию. Обещал людей, деньги, поддержку — всё, чтобы разжечь пламя. Когда всё уже было готово, король Каурии неожиданно отступил, будто ветер вдруг изменил направление. Но короля Астарина уже было не остановить — он шёл вперёд, как лавина, не замечая ни криков, ни слёз.

— Меня интересует другой вопрос, — вдруг нахмурился царь Эрадаса, и его голос прозвучал не как обвинение, а как тихий, но тяжёлый камень, упавший в воду. — Какая выгода от всего этого лично вам, Повелительница? Прошу меня простить, но мне слабо верится, что вы преодолели путь через весь материк только ради того, чтобы восстановить справедливость.