Когда-то, ещё в юности, когда поведение Григориана стало невыносимым, она решилась на отчаянный шаг: тайком покинула дворец и вернулась в отчий дом. Под проливным дождём, с распухшими от слёз глазами, она упала к ногам отца, умоляя расторгнуть этот брак, позволить ей вернуться. Она рассказывала ему, как несчастна, как каждый день во дворце становится для неё пыткой. Но в ответ она увидела лишь ледяной холод в его взгляде. Вместо помощи он накричал на неё и ударил по щеке. «Место королевы — это честь для тебя!» — прогремел он тогда, запрещая даже думать о разводе. Он не хотел слышать о её боли — он видел в ней лишь инструмент, скрепляющий союз двух домов.

Единственным, кто в тот дождливый день протянул ей руку, был её младший брат. Но сердце Эриэллы к тому моменту уже успело окаменеть от обиды и унижения, и она отвергла его помощь. С тех пор он раз за разом пытался достучаться до неё, но она сознательно обрубила все связи с семьёй. Даже когда отец умер, а брат стал маркизом, он не оставлял попыток хоть чем‑то облегчить её участь.

Теперь, оглядываясь назад, она всё чаще задавалась горьким вопросом: не лишила ли её гордость единственного шанса на спасение? Может, если бы она приняла тогда его руку, ей не пришлось бы столько лет терпеть этот кошмар? Но сейчас было уже поздно. По приказу Григориана её брат командовал войсками на фронте, ведя битву против Аркахаллы. Не было ли это продуманным ходом короля — убрать подальше единственного человека, который мог бы стать для неё опорой? Брат никогда не скрывал своего презрения к тому, как обращаются с его сестрой, и всё равно продолжал оплачивать бесконечные счета, которые король присылал ему. Он верил, что эти деньги хоть как‑то помогут Эриэлле и племяннику. Он даже не догадывался, что ни одна монета из этих сумм так и не дошла до них.

Королева сидела неподвижно, будто сама превратилась в изваяние. Лунный свет выхватывал из темноты тёмный, налившийся кровью синяк на её левой щеке — молчаливое свидетельство «любви» короля.

Тихий стук в дверь прозвучал в тишине, как удар молотка по стеклу. Эриэлла даже не повернула головы. Она не хотела никого видеть, не хотела ни слов утешения, ни пустых вопросов о самочувствии.

— Я же сказала не беспокоить меня, — устало, почти безжизненно отозвалась она.

Но вместо привычной служанки в комнату скользнула фигура, которую она ожидала увидеть меньше всего.

— Прошу прощения, ваше величество, но дело не терпит отлагательств, — раздался голос Айлин.

На мгновение в груди королевы вспыхнул гнев — горячий, обжигающий, готовый выплеснуться в крике. Ей хотелось, чтобы эта девушка, любимая фаворитка короля, испытала хоть малую долю той боли, что терзала её саму. Хотелось видеть её сломленной, униженной. Но пламя тут же погасло, едва она взглянула на неё. Ведь, если быть честной, Айлин никогда не делала ей зла. Она всегда держалась вежливо, никогда не шла против приказов королевы, не плела интриг у неё за спиной. Она просто была той, кого выбрал король. А корень всех её бед — не эта девушка, а сам Григориан Лиффинстен. Он был источником всех ран, всех унижений. Он — её муж и отец её ребёнка — причинил ей больше боли, чем кто‑либо другой.

Новый взрыв смеха донёсся из банкетного зала. Праздник длился уже несколько часов, и вино успело затуманить разум сильных мира сего: теперь любая нелепость казалась им поводом для веселья.

— Что же виновница торжества покинула праздник? — спросила Эриэлла без тени эмоций, будто речь шла о чём‑то совершенно незначительном.

— Официальная версия — недомогание из‑за беременности, — Айлин подошла ближе и слегка пожала плечами. — Реальная, как я уже сказала, — встреча с вами. К сожалению, за мной теперь следят куда пристальнее. Куда ни пойду — по пятам бегут няньки, словно я ребёнок, а не взрослая женщина. Уф, как же это раздражает.

Девушка встала рядом с королевой. Лунный свет, льющийся из окна, ясно очертил черты лица Эриэллы, и Айлин невольно вздохнула, заметив огромный синяк.

— Времени мало, поэтому перейду сразу к делу, — голос фаворитки вдруг стал непривычно серьёзным. От её обычной игривой улыбки не осталось и следа, и именно эта перемена заставила королеву наконец повернуться к ней.

Айлин достала из кармана конверт.

— Это послание от моей госпожи. В нём — предложение, которое, на мой взгляд, может вас заинтересовать. На вашем месте я бы не стала его отклонять.

Видя, что королева не спешит брать письмо, девушка положила его на низкий столик рядом с ней.

— Если после прочтения захотите сдать меня королю — ваше право. Но предупреждаю: я сделаю всё возможное, чтобы ни единому вашему слову не поверили. Думаю, не стоит объяснять, на чьей стороне будет его величество. Все подробности вы найдёте в письме. На этом всё.

С этими словами фаворитка направилась к двери. Уже у самого порога она остановилась и обернулась.

— Ваше величество, — тихо произнесла она, — надеюсь, что вы поймёте меня и когда‑нибудь простите.

Дверь тихо закрылась за ней, оставив королеву наедине с конвертом и звенящей тишиной.

Эриэлла взяла письмо в руки и поднялась. Несколько шагов — и она оказалась у мусорного ведра. Рука уже готова была бросить туда этот конверт, стереть с лица земли саму память о нём. Но что‑то остановило её. Любопытство? Отчаяние? Или просто усталость от бесконечной борьбы?

«Госпожа»? Кто скрывался за этим словом?

Поддавшись порыву, она разорвала печать и достала лист бумаги. Строки, выведенные твёрдой, уверенной рукой, ложились на сознание, как тяжёлые камни. Чем глубже она вчитывалась, тем сильнее ей казалось, что всё происходящее — злая, насмешливая ирония судьбы, сплетённая из предательств, надежд и отчаяния.

И вдруг тишину комнаты разорвал громкий, почти безумный смех королевы.

***

Иррилия наконец сбросила тяжкое ярмо власти Аджерхана и лорда Гентера Холса. Словно буря, прокатившаяся по королевству, смела всё, что было связано с прежними хозяевами: аристократию подвергли скрупулёзной чистке. Сторонники Холса и вакхалийцев были схвачены, их замки и земли — конфискованы. Те семьи, что предпочли затаиться, теперь следовали простой, выстраданной схеме: «Не трогайте нас — мы не тронем вас». Их молчание стало их щитом.

Но среди этого всеобщего перестроения оставались те, кто не знал, куда ступить дальше, — верные погибшей королевской семье Рейнвардж. Они сражались против узурпаторов до последнего, а теперь враг был повержен, и перед ними зияла пустота. Что сулит новая власть? Чего ждать от тех, кто пришёл под знамёнами «союзных войск»?

Именно этих людей собрал крёстный отец погибшей королевы — втайне, в полутёмной зале старого особняка, где тени казались гуще обычного. Все присутствующие были взвинчены, их тревога витала в воздухе, как запах грозы перед бурей. Никто не знал истинных намерений пришлых: армия, что ураганом прошлась по Иррилии, называла себя освободительницей, но для многих она оставалась загадкой, укутанной в шёлк громких слов.

По скудным, добытым с риском сведениям, в состав этих войск входили отряды из Сорина, Вакхалии, Фринстана, Аркахаллы и Варгалы. А вела их Повелительница Анна Баладжар, прозванная в народе Белой Волчицей. Но кто она на самом деле? Спасительница или новая тень, готовая лечь на королевство?

Споры не утихали. Голоса сталкивались, как мечи, и не находили точки соприкосновения. Одни твердили, что союзные войска — их избавление, долгожданное спасение от кошмара последних лет. Другие мрачно качали головами: «Сменили шило на мыло. Новый хозяин может оказаться хуже прежнего».

Лорд Зиретек, предводитель сопротивленческой армии Иррилии, сидел в стороне и молча наблюдал за этой бурей мнений. Когда у них был понятный враг, всё было просто: бей, защищай, не отступай. Теперь же, когда мишень исчезла, единство рассыпалось, как старый доспех с проржавевшими заклёпками. И он сам не знал, как поступить. В груди по-прежнему тлел угль вины — он так и не смог простить себе, что не спас короля.