Когда-то, будучи юной невестой, она надеялась, что всё наладится, что муж будет добр к ней. Но время шло, а ничего не менялось. Король приходил к ней лишь затем, чтобы зачать ребёнка, и делал это ровно столько, сколько требовалось. Когда беременность наступила, эти редкие встречи прекратились вовсе. Тогда же он перестал скрывать свои похождения, и число его любовниц росло с пугающей скоростью. Её репутация рушилась на глазах, но Эриэлла всё равно терпела. Терпела ради сына, ради долга, ради призрачной надежды, что когда-нибудь он вспомнит, что у него есть семья.

Но унижать её сына она больше не позволит.

— Я требую развода, — произнесла королева громко и твёрдо, и в этом голосе не было ни мольбы, ни слёз — только сталь, выкованная годами молчания.

Присутствующие замерли, будто окаменев. Это был едва ли не первый раз, когда её величество открыто пошла против воли супруга. Все эти годы она беспрекословно следовала за ним, скрывая боль за вежливыми поклонами и тихими словами.

— Пошли все вон, — угрожающе бросил король, и в его тоне прозвучало обещание грозы, которая вот-вот обрушится на того, кто посмеет ослушаться.

Советники, словно стая вспугнутых птиц, поспешно покинули зал, стараясь не шуметь, не привлекать к себе внимания, будто даже шорох их шагов мог обернуться бедой. Единственным, кто задержался, был молодой секретарь короля — Фред Либрат, второй сын герцога Либрата. Он застыл на месте, не решаясь сделать ни шага: всем было ясно, что, оставшись наедине с королём, королева окажется в ловушке, где любая слабость станет смертным приговором.

— Я сказал всем выйти! — рявкнул Григориан, и голос его прокатился по залу, как раскат грома.

Фред вздрогнул, до белизны сжав кулаки, но так и не сдвинулся с места — будто ноги приросли к каменным плитам.

— Вы не расслышали приказа его величества? — холодно, почти безразлично произнесла королева Эриэлла, и в этом спокойствии было больше угрозы, чем в любом крике.

Секретарь склонил голову, на мгновение задержал взгляд на королеве — словно хотел передать ей без слов всё своё бессилие и отчаяние, — и вышел. Тяжёлые двери закрылись, отрезав её от хоть какого‑то подобия защиты.

Король и королева остались вдвоём. Эриэлла собрала всю свою волю в кулак, выпрямилась и смотрела, как Григориан медленно, неумолимо приближается — шаг за шагом, будто хищник, который уже знает, что жертва не сбежит.

— Повтори, пожалуйста, что ты сказала… Я, видимо, плохо расслышал, — произнёс он обманчиво мягким тоном, и от этой притворной нежности у Эриэллы по спине пробежал ледяной холод.

Сердце билось в груди так отчаянно, будто хотело вырваться наружу. Она знала, сколько жизней оборвалось по воле этого человека — и не по приказу, а по его собственному, внезапному капризу. Да, она боялась его — чего скрывать. Но страх не должен был управлять её словами.

— Я хочу развестись, — повторила она, и голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Её щёку обожгло огнём. Удар был таким резким и сильным, что она не удержалась на ногах и рухнула на пол. Во рту появился металлический привкус крови.

— Это был первый и последний раз, когда ты, дрянь, посмела опозорить королевскую семью, — прошипел Григориан, и в его глазах плескалась не просто ярость — там клубилось безумие.

— Опозорить?.. — прошептала Эриэлла, прижимая дрожащую руку к горящей щеке. Её голос звучал тихо, но в нём не было ни мольбы, ни слёз — только горькая, выжженная правда. — Вы слышите себя? Вы собственными руками уже давно опозорили эту семью!

Следующий удар пришёлся в живот. Она не смогла сдержать стон, согнулась, свернувшись калачиком прямо на холодном полу, и на мгновение мир сузился до этой острой, разрывающей внутренности боли.

Григориан присел рядом. Какое‑то время он просто смотрел на неё, будто изучал, как редкий, но уже надоевший экспонат. Потом грубо схватил за подбородок, заставляя поднять лицо, встретиться с ним взглядом.

— Скажу только один раз. Если ты ещё посмеешь выставить меня дураком, я убью и тебя, и твоего щенка собственными руками, — тихо, почти буднично произнёс он, и от этого спокойствия становилось ещё страшнее.

Глядя в эти пустые, бездушные глаза, Эриэлла подумала только одно: «Сумасшедший». Перед ней был не король, не муж, не человек — перед ней был безумец, которого никто не мог остановить.

— Ах да, ваше величество, — поднимаясь, небрежно бросил Григориан, — раз уж вы плохо себя чувствуете, лучше пропустите сегодняшний банкет. Свои поздравления сможете выразить позже. Я пойду первым.

Он оставил её там, сломленную и разбитую, и вышел, будто ничего не произошло.

Эриэлла, собрав последние силы, села, упираясь трясущимися руками в холодный пол. Она сидела спиной к выходу и потому не сразу поняла, что в зал кто‑то проскользнул. Сердце на мгновение замерло, сжалось в ледяной комок: вдруг это король вернулся, чтобы закончить начатое? Она сжалась, готовясь к новым ударам, к новой вспышке боли.

Но пришедший не стал нападать. Он тихо опустился рядом.

— Ваше величество… — прошептал Фред Либрат, и голос его дрожал от волнения и бессильной ярости.

Он занял этот пост совсем недавно — сразу после того, как в очередном приступе гнева Григориан убил его предшественника. Его отец и старший брат входили в совет короля и были верными соратниками монарха. Сам Фред не разделял их взглядов, но не мог открыто противиться старшим. Он боготворил королеву, а со временем в его сердце родилось и нечто большее — чувство, которое он никогда не посмел бы произнести вслух, ведь он был на семь лет моложе её.

Сейчас, видя её такой — избитой, но всё ещё гордой, — он едва сдерживал ярость. Как может король так обращаться с женщиной, которая даже в унижении остаётся воплощением достоинства? И как он, Фред, может быть настолько бессилен, что не способен её защитить?

Он достал из кармана платок и осторожно потянулся, чтобы вытереть кровь с её разбитой губы. Но его руку резко перехватили.

Эриэлла подняла на него взгляд — в нём не было упрёка, но была такая стальная твёрдость, что он невольно отступил. Она оттолкнула его руку, поднялась, хотя ноги подкашивались, и она едва не упала.

— Ваше величество! — взволнованно воскликнул Фред, протягивая руки, чтобы поддержать её.

Она снова остановила его одним взглядом — и он послушно отступил на шаг. Сочувствие? Нет, сейчас это было бы оскорблением. Даже в крови, в синяках, едва держась на ногах, она оставалась королевой.

Пошатываясь, Эриэлла вышла из зала, держа спину прямо, будто на ней всё ещё лежала тяжесть короны.

***

Вечер окутал дворец тяжёлым, обманчиво спокойным покрывалом. И всё же в его стенах кипела жизнь — в банкетном зале гремел праздник. Новость о беременности любовницы короля была встречена аристократами с показной радостью: каждый изгиб губ, каждый восторженный возглас был не проявлением искреннего счастья, а хрупкой бронёй, призванной защитить собственную жизнь. Любое неосторожное слово, малейшее сомнение могли стоить головы — и потому улыбки сияли ярче драгоценных камней, а тосты звучали громче обычного.

А где-то в глубине дворца, в своих покоях, сидела её величество. Здесь не было ни музыки, ни звона бокалов, ни фальшивых поздравлений. Вернувшись после той роковой встречи с королём, Эриэлла отдала чёткие, холодные приказы: принца Райана немедленно отвести в его покои, не спускать с него глаз, по возможности ограничить передвижения по дворцу и любой ценой исключить встречи с отцом. Теперь, когда угроза прозвучала вслух, она не могла позволить себе ни единой ошибки.

В полумраке комнаты королева сидела у окна, глядя в бездонное небо. Ни одна свеча не горела — лишь лунный свет и россыпь звёзд освещали её лицо, придавая ему призрачную бледность. Даже сюда, сквозь толстые стены и тяжёлые портьеры, доносились отголоски веселья: раскаты смеха, звон хрусталя, гул голосов, опьяневших от вина и страха. Эти звуки казались ей насмешкой судьбы.