Ей так хотелось, чтобы Ардэн был здесь, чтобы увидел сына, чтобы его глаза вспыхнули тем самым отцовским изумлением, о котором она столько мечтала в одинокие ночи. Жгучая боль тисками сдавила грудь, и слёзы потекли быстрее, будто пытаясь смыть эту тоску.

Вскоре вернулся Сайс, а с ним — Чоксо. Верный телохранитель взглянул на ребёнка в руках Анны и мягко улыбнулся — так редко и так искренне, что эта улыбка сама по себе была драгоценным даром. Но Анна, глаза которой были затуманены слезами, даже не заметила её.

— Воин жив, — тихо, на иррильском, произнёс Чоксо, будто эти слова были слишком важны, чтобы произносить их на чужом языке.

Анне показалось, что она ослышалась. Она подняла голову, вглядываясь в лицо вакхалийца, будто пытаясь прочесть в нём обман или ошибку. Чоксо молча кивнул — один короткий, уверенный кивок, который подтвердил: она всё поняла правильно.

Анна прижимала к груди тёплое, крошечное тельце. В комнате пахло сухими травами, растопленным воском и той особенной, хрупкой тишиной, которая бывает только после бури — такой тонкой, что любой резкий звук мог её разбить. Всё это время она провела с мыслью, выжженной болью, убеждая себя, что Ардэн ушёл навсегда, что теперь она должна быть сильной только для ребёнка. И вот — весть. Он жив.

Первой волной накатил не восторг, а страх — острый, колючий, перехватывающий дыхание: а вдруг это ошибка? Вдруг кто‑то перепутал, придумал, солгал, и через миг ей скажут: «Прости, мы ошиблись». Анна крепче прижала к себе малыша, будто пыталась спрятать его от этого шаткого, ненадёжного счастья.

Мир вдруг стал светлее, воздух — легче. Ребёнок не будет расти без отца. У него будет голос, смех, руки, которые поднимут его высоко к небу. У них будет семья.

И наконец, сквозь все эти волны пробилась нежность — не к нему даже, а к этому новому, ещё не случившемуся будущему. К тем дням, когда Ардэн войдёт в комнату, увидит сына и в его глазах вспыхнет то самое отцовское изумление, которое она так долго хранила в мечтах.

Анна опустила взгляд на малыша, на его крошечные пальчики, на едва заметные реснички, и улыбнулась сквозь слёзы. Теперь всё будет иначе. Теперь они не одни.

— Ты слышал, малыш? Твой папа жив… жив… — пробормотала она, и голос её затих, а веки медленно опустились. В следующее мгновение она потеряла сознание, будто её тело, выдержавшее столько, наконец признало: силы кончились.

Ферухе охнула, но Сайс уже был рядом. Он бережно взял ребёнка и передал его Ферухе, а сам снова склонился над Анной.

— Всё в порядке. Она просто уснула, — после быстрого, но внимательного осмотра с облегчением произнёс лекарь. — Нервное потрясение, а затем стремительные роды. Её организм просто устал. Помогите мне переодеть её.

— Конечно, — сразу отозвалась Ферухе и, не раздумывая, передала малыша в руки опешившего Чоксо.

Вакхалиец будто окаменел. Казалось, он боится даже дышать. Широко раскрытыми глазами он смотрел на младенца в своих руках, не зная, что вообще с ним делать. Ферухе впервые видела такую растерянность на лице всегда невозмутимого мужчины.

— Дышать можно, Чоксо, — тихо рассмеялся Сайс. — Это всего лишь младенец. Ничего сложного.

Чоксо бросил на лекаря хмурый взгляд, в котором смешались обида и смущение. Малыш закряхтел, заворочался, скривил носик и тихонько захныкал. Вакхалиец почувствовал, как лёгкая паника царапает изнутри: он не знал, как успокоить это крошечное существо, как сделать так, чтобы оно перестало плакать.

Рядом тут же появилась улыбающаяся Ферухе. Она забрала малыша и стала тихонько укачивать, напевая что‑то едва слышно, так, как поют только детям — тихо, монотонно, будто сплетая из звуков невидимую защиту.

***

Анна проснулась глубокой ночью — не от шума, не от крика, а от странной, звенящей тишины, которая бывает только в самые тёмные часы, когда мир замирает между вдохами. Её рука тут же метнулась к животу, ещё помнившему тяжесть, но теперь ставшему непривычно лёгким.

— Тише, тише, — прошептал ласковый голос Ферухе, и тёплая, чуть шершавая ладонь мягко легла поверх её пальцев, удерживая от лихорадочного движения.

— Малыш? — проговорила Анна, и в этом единственном слове уместилась вся её тревога — тонкая, острая, как лезвие.

— Спит рядом с тобой, — ответила помощница.

Рука Ферухе исчезла, послышались лёгкие шаги, тихий шорох, а потом в темноте вспыхнул дрожащий огонёк — свеча разгорелась, прогоняя мрак. Ферухе вернулась к кровати, держа свечу так, чтобы пламя не слепило, но давало достаточно света. И тогда Анна увидела: рядом с ней, укутанный в мягкое одеяльце, лежал её сын. Крохотный, беззащитный, он спал, чуть подёргивая ресницами, будто даже во сне пытался что‑то разглядеть.

Повелительница осторожно, едва касаясь, провела пальцем по маленькой щёчке — такой тёплой, живой, настоящей.

— Мы с Сайсом помогли ему поесть, когда ты уснула, — тихо, почти с гордостью сказала Ферухе. — Такой послушный… Сразу взялся за дело, едва почувствовал грудь.

Анна прикрыла глаза, впитывая эти простые слова, как воду в пересохшей земле. А потом снова подняла взгляд, и в нём сквозила та самая отчаянная надежда, которая рождается только у тех, кто слишком много потерял.

— То, что сказал Чоксо… правда? — прошептала она, затаив дыхание, словно боялась, что звук разрушит хрупкую веру.

Она боялась, что те слова ей лишь привиделись в горячечном бреду, что всё это вообще было сном — и сейчас она проснётся, и рядом не будет ни малыша, ни Ферухе, ни надежды.

— Правда, — сразу, без колебаний ответила Ферухе, будто знала: сейчас важнее всего — не дать этой надежде угаснуть. — На генерала Таджа действительно напали, но он сумел победить. Отделался лишь небольшой царапиной. Ничего серьёзного.

Анна снова прикрыла веки, и на миг перед глазами вспыхнули золотые искры — то ли от света свечи, то ли от облегчения, которое накатило горячей волной. «Слава всем богам…» — пронеслось у неё в голове. Но следом за облегчением пришло холодное, безжалостное понимание: это не случайность. Это было очередное напоминание. Знак. И если она хочет защитить тех, кто ей дорог, действовать нужно немедленно.

— Где Чоксо? — спросила она, и голос, ещё недавно дрожавший, вдруг стал твёрдым, как сталь.

— Стоит, как всегда, у дверей, — ответила Ферухе.

— Позови его. И подай, пожалуйста, воды, — проговорила Анна. В горле пересохло, и каждый глоток воздуха царапал, будто в нём была пыль долгих дорог.

Ферухе подала чашу и осторожно помогла Анне сесть, подложив под спину ещё одну подушку. В нос ударил тонкий, пряный запах трав — видимо, Сайс оставил настой, чтобы силы возвращались быстрее. Сам лекарь ушёл отдыхать, доверив Анну и младенца заботам Ферухе.

Дверь снова тихо скрипнула, впуская Чоксо. Он вошёл бесшумно, как тень, но в этом молчании чувствовалась не отстранённость, а готовность — он всегда был здесь, всегда ждал, всегда был готов подхватить, если она начнёт падать. Малыш в этот миг захныкал, тонко, жалобно, словно почувствовал перемену в воздухе. Анна тут же взяла его на руки и стала покачивать, прижимая к себе, шепча что‑то тихое, бессмысленное, но такое нужное.

— У меня есть просьба к вам двоим, — начала она, не отрывая взгляда от личика сына. Его ресницы вздрагивали, а крошечные пальчики сжимались и разжимались, будто он уже пытался ухватиться за этот мир.

— Говори, конечно, — сразу кивнула Ферухе, и в её глазах читалась готовность сделать всё, что попросит госпожа, — даже если это будет стоить ей жизни.

— Я хочу, чтобы вы увезли моего сына, — проговорила Анна ровно, без надрыва, но так, что каждое слово падало, как камень в спокойную воду.

— Увезли? Куда? В Аркахаллу? — не поняла Ферухе, в её голосе прозвучало искреннее недоумение.

— Нет. Точно не туда. Впрочем… неважно. Главное — подальше от меня. Так, чтобы ни одна живая душа, но в первую очередь я сама, не знала, где вы будете, — твёрдо, уверенно произнесла Анна, и в этой твёрдости не было жестокости — только отчаяние матери, которая выбирает самое страшное, чтобы спасти самое дорогое.