— Что? — выдохнула Ферухе, и этот короткий звук был полон боли и непонимания.
— Прошу вас. Скоро начнётся главная битва. Моя клятва богам… То, что случилось с Ардэном, было предупреждением мне. Разве вы не понимаете? Малышу опасно находиться рядом со мной. Мои враги могут воспользоваться этим шансом. Ребёнок — моё слабое место, — продолжала Анна, качая головой, а слёзы бежали по её щекам, не стыдясь, не прячась. Она обернулась к Чоксо, и в её взгляде было не приказание, а мольба, обращённая к тому, кто знал её лучше всех.
— Чоксо, прошу. Я не могу потерять и этого ребёнка… Если с ним что‑то случится, мне просто незачем будет жить…
Чоксо по‑прежнему хранил молчание. Но в его глазах читалось то, что словами не выразить: он понимал. Он всегда понимал.
Ферухе тоже больше не сдерживала слёз. Они катились по её щекам, но она не вытирала их, будто стыдилась стереть хоть каплю этой боли.
— Феру, Чоксо, — Анна протянула руку, и в этом жесте не было власти — только уязвимость и доверие, обнажённое до предела. — Я доверяю вам больше, чем самой себе. Мне больше не к кому обратиться. Умоляю вас… Хотите, я встану на колени?
Она попыталась подняться, но Ферухе, охнув, удержала её, не дав даже сдвинуться с места. А потом сама опустилась рядом, обняла Анну вместе с малышом — крепко, так, будто хотела защитить их обоих от всего мира.
— Мы сделаем это, — вдруг спокойно, без пафоса, без клятв, произнёс Чоксо. И в этих словах прозвучала не уступка, а принятие: он знал, что это правильное, хоть и невыносимо тяжёлое решение.
Анна вскинула глаза, посмотрела на него — на этого молчаливого, надёжного человека, который столько раз закрывал её собой. Они давно стали друг для друга не просто товарищами — они были семьёй. Чоксо оберегал её, как старший брат или отец, не требуя ничего взамен.
— Спасибо вам, спасибо, — прошептала Анна, прижимая сына к груди. И в этот миг она поняла: даже если впереди ждёт тьма, даже если ей придётся пройти сквозь неё одной, у её ребёнка будет шанс. А это — всё, что сейчас имело значение.
***
Ещё до рассвета, когда небо, стёртое между ночью и днём, казалось выцветшим полотном без единой звезды, а солнце пряталось где‑то за краем мира, у конюшен вождя Вакхалии стояла оседланная лошадь. Воздух был густым и холодным, будто пропитанным предчувствием разлуки, и даже дыхание оседало в нём тонкими клубами пара. Рядом стояли трое. Самая миниатюрная из них — Анна — крепко прижимала к груди небольшой свёрток, будто пыталась удержать в ладонях всё тепло этого мира.
— Сыночек, мы расстаёмся с тобой лишь на время, — прошептала Повелительница, склоняясь к малышу так низко, что её волосы скользнули по его щёчке. — Совсем немного времени пройдёт — и мы вновь будем вместе. Когда мама создаст для тебя безопасное место, мы снова будем рядом. Ты, я и твой папа…
Она прижалась губами к его лбу — лёгкий, почти невесомый поцелуй, в который вложила всю свою любовь и всю свою боль. Стоявшая рядом Ферухе тихонько всхлипнула, стараясь сдержать слёзы, но они всё равно катились по щекам, оставляя на коже холодные дорожки.
Чоксо закончил последние приготовления: проверил подпругу, убедился, что всё надёжно, и помог Ферухе сесть на лошадь. Девушка устроилась в седле, а он передал ей младенца — так бережно, словно держал в руках не ребёнка, а хрупкий, драгоценный огонь. Чоксо уже собирался вскочить в седло позади неё, но ладонь Анны легла на его локоть — тёплая, дрожащая, цепляющаяся за мгновение.
— Чоксо, береги их… и себя, — тихо, но твёрдо сказала Анна, и голос её не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от страха и тоски. — Спасибо тебе. Спасибо, что ты выжил тогда… и что всегда был рядом.
Мужчина, которого многие считали бесчувственным из‑за его молчаливости и сдержанности, неожиданно крепко обнял Анну. В его объятиях она вдруг показалась себе совсем маленькой, хрупкой, будто вся её сила и власть были лишь доспехами, а под ними — обычная женщина, которой так страшно отпускать самое дорогое.
— Береги себя, — просто произнёс Чоксо. В этих словах не было пафоса, только голая, искренняя забота, которую он не умел прятать за красивыми фразами.
Он отпустил её, вскочил в седло позади Ферухе. Девушка протянула руку — тонкую, дрожащую, но решительную. Анна сжала её крепко, будто хотела передать через это прикосновение всю свою силу, всю свою надежду. Потом, стиснув зубы, чтобы не закричать, не упасть, не умолять остаться, она разжала пальцы и отступила на шаг. Ещё один. Ещё.
Чоксо тронул поводья. Лошадь неторопливо двинулась вперёд, будто сама чувствовала тяжесть этого момента. Копыта глухо стучали по утрамбованной земле, отсчитывая последние мгновения. Вскоре всадники растворились в серой дымке рассвета, слились с тенью деревьев, с туманом, стелющимся над дорогой, и исчезли из виду.
И тогда что‑то внутри Анны надломилось — с тихим, но оглушительным треском, как ломается сухая ветка, слишком долго державшая на себе непосильную тяжесть. Её внутренний стержень, тот самый, что столько времени не давал ей упасть, рассыпался на осколки. Повелительница медленно осела на землю, не чувствуя ни холода, ни твёрдости камней под коленями. Мир вокруг стал слишком большим, слишком пустым, слишком тихим.
Она сидела, опустив голову, и слёзы катились по её щекам, не принося облегчения, а лишь подчёркивая эту звенящую пустоту. Но где‑то глубоко внутри, под этой болью, тлела упрямая искра: она сделает всё, чтобы это расставание было недолгим. Она создаст для сына безопасное место. Она вернётся. И они снова будут вместе — она, малыш и Ардэн. Ради этого она готова была пройти через любую битву, через любую тьму, через саму смерть.
***
Утро стелилось по двору тонкой, прохладной дымкой, будто само время замедлило ход, чтобы дать миру отдышаться перед грядущими бурями. Нина шла по коридору, бережно прижимая к себе послание из Фринстана. Настроение у советницы было на удивление светлым — рождение малыша казалось ей настоящим чудом, даром, который способен разогнать даже самую густую тьму. Пока Анна отдыхала после родов, Нине довелось подержать маленького принца на руках — и это мгновение отпечаталось в памяти, как тёплый, живой след. Она не видела ребёнка прекраснее. Как жаль, что Ардэн не мог быть здесь, не мог держать сына, смотреть на него, узнавать в крошечных чертах себя. Он даже не знал, что стал отцом…
Нина на миг прикрыла глаза, словно пытаясь удержать этот образ: отец и сын. А потом в груди привычно шевельнулась тихая, давно смирившаяся боль. Ей никогда не испытать того, что переживают матери: не прикладывать дитя к груди, не вдыхать этот особенный, ни с чем не сравнимый сладкий запах, не чувствовать, как крохотные пальчики сжимают её палец. Все средства, к которым она прибегала с юности, привели к бесплодию — факт, который она приняла, но который всё равно иногда царапал душу. Как бы хотелось держать на руках ребёнка, похожего на…
— Направляешься к Повелительнице? — рядом бесшумно возник Тавер, и Нина едва не вздрогнула от неожиданности.
— А ты уже закончил с тренировкой? — ответила она вопросом на вопрос, стараясь вернуть голосу привычную лёгкость.
Несмотря на ранний час, Тавер успел не только завершить ежедневную тренировку, но и принять ванну — об этом говорили его ещё влажные, тёмные от воды волосы. Они пошли дальше вместе, и вокруг, как всегда, кипела жизнь: люди сновали туда‑сюда, смеялись, спорили, отдавали приказы, выполняли поручения. Мир не останавливался ни на миг. Нина украдкой бросала на Тавера взгляды: он и правда был красив, и не одной лишь внешностью — в нём чувствовалась особая, упрямая харизма. Если бы только не этот его невыносимо вредный характер…
— Странно, — внезапно нахмурился Тавер, будто уловил в воздухе что‑то неуловимо неправильное.
— Что? — не поняла Нина.
Они как раз подошли к дверям комнаты, выделенной Анне. Вокруг царили тишина и спокойствие, и советница никак не могла взять в толк, что встревожило воина. Но с каждым шагом его брови сходились всё ближе, а взгляд становился всё тяжелее.
